Category: дети

Буривух

Шендерович и Роговцева

Ну, какого черта писать о спектакле, который не слишком понравился? Вопрос! А спектакль так и назывался «Какого черта». Пьесу написали Ирина Иоаннесян и Нателла Болтянская. Ирина инженер, экономист, владелец стартапов, а Нателла Болтянская, сами знаете кто. В общем, парочка не профессионалов, и пьеса получилась так себе, вполне непрофессиональная. Одна моя знакомая, тоже побывавшая на этом представлении, заметила: «Пьесу написать, не ишака купить». Содержание пьесы таково. К очень пожилой и очень талантливой актрисе А.А. является Черт, который предлагает ей продать душу за то, что она не будет слишком долго в ужасно некомфортных условиях стоять в очереди перед попаданием в ад. И за какие-то блага до конца жизни. Почему-то Черт предлагает ей срочно вызвать ее взрослых детей. Старшая дочь – врач-нарколог, сын -- профессор русской литературы и младшая дочь – плохая актриса. Дети появляются. И выясняется, что каждый из них недоволен своей жизнью и имеет претензии к маме. Черт предлагает им, одному за другим,  продать душу за решение его проблем. Как-то неожиданно А. А. выпрашивает возвращение молодости, суля за это вместе со своей душой души всех своих детей. Она подписывает с Чертом контракт. Дети, конечно, этой сделкой потрясены и пытаются ее перебить, предлагая Черту души любовников, сотрудников и даже домашних хомяков. Затем, в полном соответствии с подписанным контрактом, А.А. умирает, видимо, чтобы родиться заново. Но адская бухгалтерия находит контракт несоответствующим правилам. И предлагает Черту все начать заново. И тут А.А. оживает, а ее дети появляются вдруг в виде тех, кем хотели стать, но не стали. Все.

Сына играет какой-то любитель. Профессор у него никак не вылепливается. Дочерей представляют актрисы, но все у них так ходульно, так не живо, особенно у младшей. Та, что играет младшую еще и режиссер этого представления. По ходу спектакля я прикидывал, что у нее получается хуже: режиссура или актерство. Пожалуй, оба хуже. Но... роль А.А. играет Ада Роговцева, а роль Черта -- Виктор Шендерович. И дуэты этой пары прекрасны. Согласитесь, черта сыграть труднее, чем профессора, но черт Шендеровича совершенно естественный и вечный. Легко представить его в ботфортах и шляпе с пером, хотя на сцене он носит простой костюм и ботинки. А Роговцева так изящно, без малейшего пережима, играет старую актрису – грешницу, ни в чем ничуть не кающуюся. Вот эти двое тянут за всех неумех: авторов, режиссера, других актеров и делают спектакль из провального вполне приемлемым.

Буривух

Вокруг икры...

«Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки... Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой.» Что, славно писал классик? Небось слюнки потекли? А вот у меня нет. Горячий блин с маслом я, конечно бы, съел, но намазывать его икрой... Ни за что! Впрочем, если попросите, то намазать могу, но есть сами будете. Нет мне удовольствия поесть икры, ни по-русски с блинами да под холодную водочку, ни по-европейски со льда серебряной ложечкой без всякого теста, запивая сухим шампанским. А виновато во всем пирке. Боюсь не каждый из моих читателей вспомнит, что это за штука такая – пирке. Вообще-то говоря, Клеменс фон Пирке – блестящий венский аристократ и врач-педиатр, автор теста, позволяющего определить предрасположенность ребенка к туберкулезу. Он сделал еще много замечательного в детской медицине. А в расцвете сил и славы вдруг покончил собой совместно с женой. Но это ужасное событие, потрясшее Вену в 1929 году, никакого отношения к моему рассказу не имеет, заносит меня и все тут. Так вот, в Советском Союзе всем младшим школьникам делали «пробу Пирке». Сделали и мне, и вдруг... реакция оказалась положительной. Тут все вспомнили, что мой дед болел в молодости костным туберкулезом в очень тяжелой форме, и ужаснулись. Меня немедленно показали улыбчивому доктору Майзельсу и строгому доктору Тушуряну, и оба сказали, что никаких лекарств для меня нет, поскольку я пока ничем не болен, но нужно меня ежедневно кормить сливочным маслом и черной икрой и давать рыбий жир. С закупкой рыбьего жира и сливочного масла в 1953 году никаких проблем не было, а вот черная икра, да чтобы есть ее каждый день... В конце концов, вышли на людей, которые тайно привозили с Каспийского моря брикеты соленой паюсной икры по приемлемой цене.
Сливочное масло распускалось в кашах, и я его не замечал. За выпитую с зажатым носом ложку рыбьего жира я получал немедленно целый огурец бабушкиной пряной засолки. И это было мощным стимулом. Бабушкины огурцы обычно нарезались перед обедом кружочками, так что на шесть человек хватало двух огурцов, да и не каждый день они подавались. А вот с икрой просто беда была. Ну не мог я ни съесть, ни проглотить рекомендованные граммы вязкой соленой массы с ужасным запахом. В конце концов, мама где-то раздобыла крупные желатиновые капсулы, она осторожно наполняла их икрой, а я приспособился их проглатывать. Продолжалась эта пытка всю зиму.

С тех пор прошло более шестидесяти лет. Туберкулезом я так и не заболел. А неприязнь к икре сохранилась, к любой: и красной, и черной, и благородной серой,  и даже к икре минтая. А ведь за этот срок во мне не осталось ни одной клеточки от того восьмилетнего ребенка, у которого один лишь вид икры вызывал слезы.
Право, чудны дела твои, Господи!
Буривух

Похвала старости

События, ситуации и состояния таковы, какими мы их видим. Конечно же, это полностью относится и к старости.
Вот, извольте, трагический взгляд на старость. Это Якоб Врель «Старая женщина у камина». Навсегда опустевший второй стул. Огромный, в человеческий рост, темный зев камина, как портал в мир иной. В камине на углях горшок с каким-то варевом. На что пристально смотрит женщина? На тонкую струйку пара, которая, истончаясь уходит в трубу, как и ее никому не интересная, ей самой опостылевшая жизнь.
Вот, пожалуйста, сатирический... Гамлет говорит пожилому Полонию: «Каналья-сатирик утверждает, что у стариков седые бороды, лица в морщинах, из глаз густо сочится смола и сливовый клей, и что у них совершенно отсутствует ум, и очень слабые ляжки. Всему этому, сэр, я охотно верю...»
Вот, вольтеровский, ехидный: «Старость создана для того, чтобы получать огорчения, но она должна быть достаточно благоразумна, чтобы переносить их безропотно."

А вот я вам скажу, что старость - это отличный кус жизни. Ну, конечно, болит понемножку и тут, и там... и пять таблеток в день, и, чего скрывать, «очень слабые ляжки», но... Ничто не сравнится с радостью от легкости бытия. Нет груза ответственности, который давил на плечи всю жизнь. «Ты должен поступить в университет, ты должен защитить диссертацию, ты должен занять приличное место, ты должен сделать жену счастливой, ты должен достойно содержать семью, ты должен дать детям одно и второе... пятое и десятое.»
А сейчас, наконец, все: я стар и больше я никому ничего не должен. Никаких проблем на работе, ведь и работаю-то я больше для развлечения, чем для заработка. Никаких проблем в семье, ведь вся семья - это жена и я, а не перетягивать одеяло на себя, мы научились давно. Никаких проблем с детьми, ведь все, что нам от них нужно – это пара слов пару раз в неделю и фото внуков в WhatsUpp.
А вот еще, выходит подмести свой балкон соседка, одетая наилегчайшим образом. Боже мой, какая буря эмоций была бы в молодом возрасте. «А не постучаться ли к ней прямо сейчас, а где ее муж, а что будет, если даст, а каково мне станет, если не даст.» И бог знает, что еще. А сейчас? Оценишь академически стройность бедер и по ассоциации подумаешь, не приготовить ли сегодня куриные ножки в соевом соусе.
Нет, ребята, вы, конечно, как хотите, а по мне старость очень приятная штука. Вот только немножко жаль, что в Рим нам, пожалуй, уже не съездить, но ведь интерактивная панорама Сикстинской капеллы нынче доступна в любое время.
Буривух

По дороге...

Пошли мы вчера в Музей Израиля в надежде побывать аж на  трех выставках. Заранее договорились не отвлекаться. Предстояло посмотреть на гравюры и ксилографии Дюрера со товарищи, фотографии и картины Мэн Рея и еще выставку «дегенеративного», по мнению нацистов, искусства немецких экспрессионистов. Но в этом музее не отвлечься совершенно невозможно. Поднимаемся неспешно по центральной аллее к выставочным залам и вдруг справа на площади видим домик. Он меня зацепил с первого взгляда. Дело в том, что я с детства совершенно лишен способности к рисованию. В школе дети рисовали кошек или птичек, а я... И тогда дедушка научил меня рисовать домик. И до сих пор это единственное, что я могу уверенно нарисовать. Представьте себе мой восторг, когда я увидел именно тот дедушкин домик под открытым небом в музее.
Автором домика табличка называет американца Марка Диона. Наверное, и его, когда он был маленьким, дедушка научил рисовать домик, а потом Марк вырос и стал художником, создающем  инсталляции. Он профессор Колумбийского университета, учит студентов, уж не знаю чему. Домик называется «Букинистический магазин» и, если заглянуть в окошки, то можно увидеть множество книг на полках, старинные глобусы, мореходные инструменты, карты и т.д. Вероятно, все это также интересно кому-то, но для меня главным был сам домик, словно материализовавшийся из моих детских рисунков.
Над крышей домика мы увидели какое-то нагромождение палок и, конечно, пошли посмотреть на это. «Это» оказалось таким вот нелепым сооружением из бамбука, связанного цветными веревочками.
Брат
ья Дуг и Майк Стерн строят подобные сооружения по всему миру. Название сооружения: “The strange loop you are”. Внятно перевести его на русский я не смог. Никаких эмоций, кроме раздражения, у меня эта бамбуковая дура не вызвала.
Вот после всего этого мы и пошли смотреть намеченные выставки, но об этом, с Божьей помощью, в другой раз.
Буривух

Покадровая нарезка

Ноябрь 1980-го года. Мы живем в однокомнатной квартире. Нашему первенцу годик, и он ужасно простужен. После бессоной ночи я не поехал на работу.  Ждем врача, малыш у меня на руках «солдатиком» – только в таком положении он мог дышать. Тут Аня решает, что перед приходом врача необходимо проветрить комнату. Я с ребенком выхожу на кухню, Аня открывает в комнате окно. Дитя, хотя уже несколько дней ни черта не ест,  довольно увесисто, так что я отступаю к буфету, чтобы опереться на что-нибудь. Через несколько секунд совершенно неожиданно раздается звон разбитого стекла, я чувствую резкую боль в икре и по ноге что-то льется, вероятно, кровь.
При позднейшей реконструкции событий было установлено, что на высокой полке буфета стояла бутылка с подсолнечным маслом. Ребенок за моим плечом ухватил ее за горлышко и сбросил с полки. В полете бутылка ударилась о выступающий ключ буфетного шкафчика и разлетелась. Осколок порезал мне ногу, а поток масла, текущий по ноге, я принял за струю крови. Ведь  стоял я спиной к буфету, так что ничего этого видеть не мог.
«Подумаешь, агицен паровоз», - сказала бы моя бабушка Клара, которая была не склонна драматизировать события жизни. Чтобы стало понятно дальнейшее, необходимо сделать отступление еще лет на 20 назад.
Подростком  пошел я как-то в кино смотреть новый фильм «Лично известен». По ходу сюжета гнусный немецкий врач втыкал в плечо стойкому революционеру Камо иглу, чтобы проверить, симулирует ли тот или вправду безумен и боли не чувствует. Игла, крупным планом входящая в тело, повергла меня в глубокий обморок. Фильм прервали, меня вытащили на улицу, и там я пришел в себя. Но года два после этого я в кинозал войти не мог, а вид крови десятилетия после этого повергал меня в обморок.
Так вот, представив, что по ноге у меня течет кровь, я немедленно почувствовал приближение обморока. Диким воплем вызвав Аню, я успел вручить ей ребенка и тут же сполз в лужу масла, сдобренного осколками бутылки. И в это время в дверь позвонила докторица – молодая девушка, пару лет как из института.
И что же она видит?
Ей открывает дверь бледная, как смерть, женщина с вопящим ребенком на руках. По квартире гуляет холодный ветер, а за женщиной отчетливо просматривается лежащий на полу кухни недвижный мужчина, из-под которого медленно что-то вытекает.

Полный абзац или картина маслом!
Буривух

Утренник Рубиной и Герштейн

Недавно были мы на утреннем представлении, которое давали Дина Рубина и Лариса Герштейн (Как выразилась Лариса: «Две вполне самодостаточные тетки»). Дина читала свою : «Воскресную мессу в Толедо», а Лариса по ходу чтения пела песни на слова Лорки и других испанцев.

По чести говоря, я не большой поклонник нынешней Рубиной, уж очень много в ее последних романах самолюбования. А вот 15- летней давности роман «Последний кабан из лесов Понтеведра», по мне, так очень даже был хорош. Так что на утренник я пошел ради испанских песен. Но уже самая первая песня, спетая Ларисой, совершенно меня отвлекла от дальнейшего чтения/пения. Спела она «Танец» на слова Лорки, но спела на «неправильные» слова!

Тут надо вернуться, страшно сказать, на 50 лет назад. Где-то в 62 или в 63 году приезжал с гастролями к нам в Тбилиси блистательный чтец Вячеслав Сомов с программой «Испания в сердце». Бог мой, как же он был хорош! Высокий, стройный, в безупречном концертном костюме, он читал и показывал испанскую поэзию в сопровождении великолепного гитариста А. Кузнецова. Я не случайно написал «показывал», Сомов не танцевал, он двигался скупо, но необыкновенно выразительно. Не зря он несколько лет играл главную роль в знаменитом испанском спектакле Театра Красной Армии «Учитель танцев», дублируя великого Зельдина. Вот на этом-то вечере я услышал в первый раз Лорку. Его стихи, и «Танец» среди них, буквально впечатались в сознание. Читал Сомов эти стихи в переводе Инны Тыняновой.

В глубине севильских улиц
пляшет Кармен вечерами,
Кармен пляшет с дерзким взглядом
и седыми волосами.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!

В волоса вплелся змеею
желтый луч, скользя сквозь тени,
Кармен пляшет и мечтает
о любви иных мгновений.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!


В тишине пустынных улиц,
в глубине уснувших зданий,
в андалузском сердце снова
бродит боль воспоминаний.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!

И этот чеканный рефрен повторялся с различной длины паузами, совершенно неожиданными и таинствено преображающими смысл куплета.

А Лариса спела совсем другое:


 




Танцует в Севилье Кармен



у стен, голубых от мела,



и жарки зрачки у Кармен,



а волосы снежно-белы.




   Невесты,



закройте ставни!




 Змея в волосах желтеет,



и словно из дали дальней,



танцуя, встает былое



и бредит любовью давней.




   Невесты,



 закройте ставни!




 Пустынны дворы Севильи,



и в их глубине вечерней



сердцам андалузским снятся



следы позабытых терний.




   Невесты,



закройте ставни!




С таким вот плоским рефреном.

Позже я сообразил, что это перевод Гелескула, который ближе к источнику и считается классическим, но мне –то нужен был тот Сомовский текст...

Вобщем, удовольствия я от всего этого действа не получил никакого, но и утверждать, что концерт был нехорош, не могу. Скорее это я был нехорош этому концерту.