Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Буривух

Шендерович и Роговцева

Ну, какого черта писать о спектакле, который не слишком понравился? Вопрос! А спектакль так и назывался «Какого черта». Пьесу написали Ирина Иоаннесян и Нателла Болтянская. Ирина инженер, экономист, владелец стартапов, а Нателла Болтянская, сами знаете кто. В общем, парочка не профессионалов, и пьеса получилась так себе, вполне непрофессиональная. Одна моя знакомая, тоже побывавшая на этом представлении, заметила: «Пьесу написать, не ишака купить». Содержание пьесы таково. К очень пожилой и очень талантливой актрисе А.А. является Черт, который предлагает ей продать душу за то, что она не будет слишком долго в ужасно некомфортных условиях стоять в очереди перед попаданием в ад. И за какие-то блага до конца жизни. Почему-то Черт предлагает ей срочно вызвать ее взрослых детей. Старшая дочь – врач-нарколог, сын -- профессор русской литературы и младшая дочь – плохая актриса. Дети появляются. И выясняется, что каждый из них недоволен своей жизнью и имеет претензии к маме. Черт предлагает им, одному за другим,  продать душу за решение его проблем. Как-то неожиданно А. А. выпрашивает возвращение молодости, суля за это вместе со своей душой души всех своих детей. Она подписывает с Чертом контракт. Дети, конечно, этой сделкой потрясены и пытаются ее перебить, предлагая Черту души любовников, сотрудников и даже домашних хомяков. Затем, в полном соответствии с подписанным контрактом, А.А. умирает, видимо, чтобы родиться заново. Но адская бухгалтерия находит контракт несоответствующим правилам. И предлагает Черту все начать заново. И тут А.А. оживает, а ее дети появляются вдруг в виде тех, кем хотели стать, но не стали. Все.

Сына играет какой-то любитель. Профессор у него никак не вылепливается. Дочерей представляют актрисы, но все у них так ходульно, так не живо, особенно у младшей. Та, что играет младшую еще и режиссер этого представления. По ходу спектакля я прикидывал, что у нее получается хуже: режиссура или актерство. Пожалуй, оба хуже. Но... роль А.А. играет Ада Роговцева, а роль Черта -- Виктор Шендерович. И дуэты этой пары прекрасны. Согласитесь, черта сыграть труднее, чем профессора, но черт Шендеровича совершенно естественный и вечный. Легко представить его в ботфортах и шляпе с пером, хотя на сцене он носит простой костюм и ботинки. А Роговцева так изящно, без малейшего пережима, играет старую актрису – грешницу, ни в чем ничуть не кающуюся. Вот эти двое тянут за всех неумех: авторов, режиссера, других актеров и делают спектакль из провального вполне приемлемым.

Буривух

Разозлили меня

Интернет утверждает, что мы живем в эпоху подъема третьей волны феминизма. Про первые две мне сказать нечего, а вот эта, третья, сопровождается явными вспышками безумия. Сегодня читаю о том, что активистки МеТоо ополчились против классических детских сказок.
Голливудская актриса Кирстен Белл запрещает своим дочкам смотреть диснеевскую «Белоснежку». А почему? А потому что никто, даже принц, не имеет права целовать спящую женщину без ее согласия. Не будем вникать в то обстоятельство, что разбудить принцессу, чтобы испросить ее согласия на поцелуй, было никак невозможно, ведь именно поцелуй спящей принцессы был условием ее пробуждения. С точки зрения Кирстен, лучше бы принцессе так и оставаться спящей, чем просыпаться от недозволенного поцелуя.
А еще более известная английская актриса Кира Найтли заявила, что запрещает своей дочери смотреть «Золушку» и «Русалочку». «Девочка не должна думать, что женщины беспомощны и должны ждать спасения от мужчин».
Логика этих заявлений неизбежно приведет к запрету ходить в музеи и церкви. Разве кто-нибудь спросил у Девы, желает ли она непорочного зачатия? Ничего подобного, ее просто об этом известили. Вот взгляните на картину этого извещения, названного из соображений политкорректности «благовещением», кисти Боттичели.

Тут отчетливо видно, что будущая Мадонна предпочла бы от этой чести отказаться, да кто же ее спрашивал!

Оглянуться не успеем, как рьяные дамы перейдут от детских сказок к сказкам взрослых. Тогда всем нам: и женщинам, и мужчинам мало не покажется.
Буривух

Тбилисское 1

Третьего дня вернулись из Тбилиси, родного города, в котором не были почти тридцать лет. Одно из главных ощущений - это подзабытое тепло и радушие, с которым встречают здесь гостей. Верно, не зря имя города начинается словом «Тбили» - теплый. Как-то парадоксально (а может вполне естественно), эти чудесные свойства идут рука об руку с  некоторым пофигизмом. Да вот, судите сами.

Наши добрые друзья встречают нас в аэропорту и привозят в заказанный заранее маленький уютный отель на улице, где прошло мое детство. Девушка за стойкой встречает нас, как родственников, которых давно не видела. Отличный русский язык с таким милым легким акцентом. Даю ей для оплаты проживания свою «Визу» и вижу, что она не отчетливо знает, что именно надо с ней делать. Нет, она, конечно, запихивает мою карточку внутрь какого-то черного аппаратика то так, то этак, только вот перевода денег не получается. «Ваша карточка не работает, - говорит девушка, - но вы, ради Бога, не волнуйтесь. Поднимайтесь в свой номер, отдыхайте, завтра утром позавтракаете, а потом решите, что делать. У нас тут неподалеку и банк, и почта, а может одолжите у друзей». Друзья, которые стоят рядом с нами у стойки, несколько озадачены происходящим, но немедленно подтверждают свою полную готовность и к такому варианту. На другой день за чудесным, совершенно домашним завтраком, мы с Аней решаем, как именно будем добывать деньги. Но, на всякий случай, я еще раз подхожу к стойке дежурного. Там девушку сменил молодой парень. Он уверенно берет карточку, вовсе не запихивает ее внутрь, а плавным движением проводит  по боковой щели аппаратика. Оплата немедленно производится.

Опаздываем на концерт в старом дворе в центре города (есть в Тбилиси такая аттракция – дворовые концерты), останавливаем такси. Нас научили, что пережде, чем садиться в машину, надо сказать через окно куда едешь и договориться о цене. Вот я и говорю: «Улица Тургенева, пять лари». «Не могу, - отвечает таксист, - я вожу, куда знаю, а куда не знаю, как я тебя повезу? Никогда не слышал про улицу Тургенева! Хочешь, отвезу на улицу Горького?» Навигатора в машине нет. С диспетчером этот таксист, видимо, не связан. Впрочем, на концерт мы пришли вовремя.

Приходим в Национальную галерею Грузии (Голубая галерея). Там выставлена «Мадонна с младенцем» позднего Тициана. Всего две недели назад картина доставлена из Венеции. В вестибюле галереи и у кассы ни души. Билеты стоят 14 лари. Протягиваю кассирше купюру в сто лари, а она мне сообщает, что у нее нет сдачи. Ребята, это воскресение, середина дня. Кассирша озабочена, она хочет помочь, она окликает продавщицу в книжном магазинчике рядом, но и у той нет возможности разменять обычную ходовую купюру. Ну, конечно, на выставку мы попали. И картина Тициана оказалась хороша, даже сверх ожиданий.

А что, собственно, из этого моего текста следует? Приезжайте в Тбилиси, дорогие мои! Наслаждайтесь! Вкусная недорогая еда, прекрасное (действительно, прекрасное) вино, уникальный город! Счастье человеческого общение здесь много доступнее, чем в вылощенных европейских столицах. А раздражаться по пустякам, право, не стоит.
Буривух

Дежавю

В ночь на 15 июня 1969 года разверзлись хляби небесные - ливень с градом и ураган обрушились на Тбилиси.
Наш дом был расположен на пологом склоне, спускающемся к левому берегу Куры. Три окна дома выходили во двор на улице Советская, тогда как входная дверь была обращена во двор, выходящий на улицу Орджоникидзе. Советская шла параллельно  Орджоникидзе, но много выше нее. Наши окна были расположены почти на уровне земли. Чтобы предохранить стены дома от сырости и на случай наводнения, под всеми окнами нашего дома был выкопан ров глубиной метра полтора и шириной в один метр.
Ночной ураган сорвал с деревьев ветки с листьями, что привело к закупорке ливневой канализации. Огромное количество воды, выпавшей на высоком склоне, покатилось к Куре. Мы стояли у окон и видели, как вода хлынула через ворота во двор на Советской, подошла к нашему дому и начала заполнять ров перед домом. Конечно, мы попытались защитить окна свернутыми коврами и одеялами, но ничего не помогло. Вода поднималась. Вот она достигла окон, поднялась над всеми преградами и начала литься на полы. Мы немедленно открыли двери нашей квартиры и начали направлять воду сквозь двери во двор улицы Орджоникидзе. К этому времени дождь прекратился, выглянуло солнышко, но вода продолжала прибывать. Я никогда не забуду сюрреалистическую картину: вот он, наш старый, уютный дом с открытыми окнами и дверями, через который журча протекают три потока воды от каждого из трех окон, на веранде эти потоки сливаются в речку, и вода с шумом вытекает по ступенькам во двор.
Прошло почти 50 лет, и сегодня, когда пошел сильный дождь, сливная труба, видимо, чем-то забилась, и вода стала прибывать на мой балкон на втором этаже.  В течение нескольких минут весь балкон был залит водой, и ее уровень стал угрожающе подниматься. «Ковер», - вспомнил я то наводнение. Мы с Аней быстро скатали ковер в тугой рулон. Закрепили рулон липкой лентой и положили прямо в лужу у двери с балкона в квартиру, благо у нас там купейная дверь. И, ура, преграда сработала. Дождь продолжался еще с полчаса, вода заметно поднялась, но до верхнего уровня коврового барьера не дошла. В этот раз пронесло. Дождь, в конце концов, закончился, я сел к компьютеру и узнал о погибших и раненных в этом ливне ребятах. Клянусь, мне стало стыдно за мою суету и нервозность. Провались пропадом все ковры, полы, мебель, вся эта дребедень, которая не стоит и одного часа жизни любого из погибших. Не приведи Господи никому из нас испытать то, что сейчас чувствуют их родные.
 
Буривух

Вокруг икры...

«Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки... Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой.» Что, славно писал классик? Небось слюнки потекли? А вот у меня нет. Горячий блин с маслом я, конечно бы, съел, но намазывать его икрой... Ни за что! Впрочем, если попросите, то намазать могу, но есть сами будете. Нет мне удовольствия поесть икры, ни по-русски с блинами да под холодную водочку, ни по-европейски со льда серебряной ложечкой без всякого теста, запивая сухим шампанским. А виновато во всем пирке. Боюсь не каждый из моих читателей вспомнит, что это за штука такая – пирке. Вообще-то говоря, Клеменс фон Пирке – блестящий венский аристократ и врач-педиатр, автор теста, позволяющего определить предрасположенность ребенка к туберкулезу. Он сделал еще много замечательного в детской медицине. А в расцвете сил и славы вдруг покончил собой совместно с женой. Но это ужасное событие, потрясшее Вену в 1929 году, никакого отношения к моему рассказу не имеет, заносит меня и все тут. Так вот, в Советском Союзе всем младшим школьникам делали «пробу Пирке». Сделали и мне, и вдруг... реакция оказалась положительной. Тут все вспомнили, что мой дед болел в молодости костным туберкулезом в очень тяжелой форме, и ужаснулись. Меня немедленно показали улыбчивому доктору Майзельсу и строгому доктору Тушуряну, и оба сказали, что никаких лекарств для меня нет, поскольку я пока ничем не болен, но нужно меня ежедневно кормить сливочным маслом и черной икрой и давать рыбий жир. С закупкой рыбьего жира и сливочного масла в 1953 году никаких проблем не было, а вот черная икра, да чтобы есть ее каждый день... В конце концов, вышли на людей, которые тайно привозили с Каспийского моря брикеты соленой паюсной икры по приемлемой цене.
Сливочное масло распускалось в кашах, и я его не замечал. За выпитую с зажатым носом ложку рыбьего жира я получал немедленно целый огурец бабушкиной пряной засолки. И это было мощным стимулом. Бабушкины огурцы обычно нарезались перед обедом кружочками, так что на шесть человек хватало двух огурцов, да и не каждый день они подавались. А вот с икрой просто беда была. Ну не мог я ни съесть, ни проглотить рекомендованные граммы вязкой соленой массы с ужасным запахом. В конце концов, мама где-то раздобыла крупные желатиновые капсулы, она осторожно наполняла их икрой, а я приспособился их проглатывать. Продолжалась эта пытка всю зиму.

С тех пор прошло более шестидесяти лет. Туберкулезом я так и не заболел. А неприязнь к икре сохранилась, к любой: и красной, и черной, и благородной серой,  и даже к икре минтая. А ведь за этот срок во мне не осталось ни одной клеточки от того восьмилетнего ребенка, у которого один лишь вид икры вызывал слезы.
Право, чудны дела твои, Господи!
Буривух

Похвала старости

События, ситуации и состояния таковы, какими мы их видим. Конечно же, это полностью относится и к старости.
Вот, извольте, трагический взгляд на старость. Это Якоб Врель «Старая женщина у камина». Навсегда опустевший второй стул. Огромный, в человеческий рост, темный зев камина, как портал в мир иной. В камине на углях горшок с каким-то варевом. На что пристально смотрит женщина? На тонкую струйку пара, которая, истончаясь уходит в трубу, как и ее никому не интересная, ей самой опостылевшая жизнь.
Вот, пожалуйста, сатирический... Гамлет говорит пожилому Полонию: «Каналья-сатирик утверждает, что у стариков седые бороды, лица в морщинах, из глаз густо сочится смола и сливовый клей, и что у них совершенно отсутствует ум, и очень слабые ляжки. Всему этому, сэр, я охотно верю...»
Вот, вольтеровский, ехидный: «Старость создана для того, чтобы получать огорчения, но она должна быть достаточно благоразумна, чтобы переносить их безропотно."

А вот я вам скажу, что старость - это отличный кус жизни. Ну, конечно, болит понемножку и тут, и там... и пять таблеток в день, и, чего скрывать, «очень слабые ляжки», но... Ничто не сравнится с радостью от легкости бытия. Нет груза ответственности, который давил на плечи всю жизнь. «Ты должен поступить в университет, ты должен защитить диссертацию, ты должен занять приличное место, ты должен сделать жену счастливой, ты должен достойно содержать семью, ты должен дать детям одно и второе... пятое и десятое.»
А сейчас, наконец, все: я стар и больше я никому ничего не должен. Никаких проблем на работе, ведь и работаю-то я больше для развлечения, чем для заработка. Никаких проблем в семье, ведь вся семья - это жена и я, а не перетягивать одеяло на себя, мы научились давно. Никаких проблем с детьми, ведь все, что нам от них нужно – это пара слов пару раз в неделю и фото внуков в WhatsUpp.
А вот еще, выходит подмести свой балкон соседка, одетая наилегчайшим образом. Боже мой, какая буря эмоций была бы в молодом возрасте. «А не постучаться ли к ней прямо сейчас, а где ее муж, а что будет, если даст, а каково мне станет, если не даст.» И бог знает, что еще. А сейчас? Оценишь академически стройность бедер и по ассоциации подумаешь, не приготовить ли сегодня куриные ножки в соевом соусе.
Нет, ребята, вы, конечно, как хотите, а по мне старость очень приятная штука. Вот только немножко жаль, что в Рим нам, пожалуй, уже не съездить, но ведь интерактивная панорама Сикстинской капеллы нынче доступна в любое время.
Буривух

О формах жизни

Вчера поехали за сорок пять километров навестить сына в его поселении. Интересно там устроена жизнь. Поселок окружен забором, снабженным датчиками вторжения. На въезде электрические мощные ворота. В поселении примерно 100 домов, заселенных по принципу: одна семья – один дом. Поселение активно застраивается, при этом дома различаются очень сильно. От совершенно примитивного «каравана» до трехэтажной виллы сложной архитектуры. Кто строит эти дома? Только арабские рабочие. Других вокруг просто нет. Подрядчиками бывают и евреи, и арабы. А вот архитекторы и контролеры качества строительства только евреи. Таким образом, в поселок отгороженный и защищенный от вторжения злых соседей-арабов, ежедневно «вторгаются» бригады арабов: строителей, ремонтников, садовников и т.д. Пародоксальная ситуация? Да, но по другому никак не получается. Фактически поселение кормит окружающие арабские села, предоставляя прилично оплачиваемую работу.

Жители поселка проходят отбор. Положим вы решили купить там дом (какое-то количество домов продается), вам предложат снять в поселении «караван» и пожить несколько месяцев. За это время соседи поймут, подходите вы или нет, и Совет поселения разрешит вам поселиться или откажет. Одно из требований к претендентам - это наличие востребованных специальностей и нормальной работы. Это очень важно, поскольку поселившись здесь, вы оказываетесь ячейкой в сети взаимопомощи. Представьте себе, Хае пришло время рожать. В доме остались муж и трое-четверо детей. Ближайшая соседка, Ривка, немедленно по WhatsApp оповестит всех женщин поселка, и они за несколько минут решат, кто из соседей принесет завтра в дом суп, кто спечет пирог, а кто приготовит курицу. Маленькие дети будут взяты из ясель или детских садов и будут присмотрены, пока не появятся взрослые. Эта помощь будет продолжаться примерно неделю, пока мать не вернется из больницы и не встанет на ноги. Был случай, когда одна несчастная женщина заболела тяжелой формой рака, и ее с тремя детьми тут же бросил «заботливый» муж. Два или три месяца соседи и Совет поселения заботились о семье, помогли больной удачно продать дом и перебраться к ее родителям.
Совет поселения и его секретарь выбираются на общем собрании жителей. Там же выбираются члены многочисленных комиссий. Каждая комиссия получает в свое распоряжение бюджет, пусть крошечный, но живой. Мой сын - член комиссии по озеленению, а невестка входит в комиссию по взаимопомощи. Кроме того сын, как и все мужчины, периодически участвует в ночном патрулировании. Оружие есть, практически, в каждом доме.
Внутри поселения функционируют ясли, детский сад, продуктовый магазин, синагога, клуб, он же зал для общих собраний и торжеств. Детям здесь полное раздолье. Все свои. Никто не обидит. Можно увидеть пятилетнюю, ведущую домой из садика двухлетнего. Машины движутся медленно и осторожно. Люди друг к другу внимательны.
Удивительное сочетание сугубо частной и яркой общинной жизни.
Признаюсь под конец, мне жить в этом поселении не хотелось бы. Впрочем, меня туда и не взяли бы.
Буривух

По дороге...

Пошли мы вчера в Музей Израиля в надежде побывать аж на  трех выставках. Заранее договорились не отвлекаться. Предстояло посмотреть на гравюры и ксилографии Дюрера со товарищи, фотографии и картины Мэн Рея и еще выставку «дегенеративного», по мнению нацистов, искусства немецких экспрессионистов. Но в этом музее не отвлечься совершенно невозможно. Поднимаемся неспешно по центральной аллее к выставочным залам и вдруг справа на площади видим домик. Он меня зацепил с первого взгляда. Дело в том, что я с детства совершенно лишен способности к рисованию. В школе дети рисовали кошек или птичек, а я... И тогда дедушка научил меня рисовать домик. И до сих пор это единственное, что я могу уверенно нарисовать. Представьте себе мой восторг, когда я увидел именно тот дедушкин домик под открытым небом в музее.
Автором домика табличка называет американца Марка Диона. Наверное, и его, когда он был маленьким, дедушка научил рисовать домик, а потом Марк вырос и стал художником, создающем  инсталляции. Он профессор Колумбийского университета, учит студентов, уж не знаю чему. Домик называется «Букинистический магазин» и, если заглянуть в окошки, то можно увидеть множество книг на полках, старинные глобусы, мореходные инструменты, карты и т.д. Вероятно, все это также интересно кому-то, но для меня главным был сам домик, словно материализовавшийся из моих детских рисунков.
Над крышей домика мы увидели какое-то нагромождение палок и, конечно, пошли посмотреть на это. «Это» оказалось таким вот нелепым сооружением из бамбука, связанного цветными веревочками.
Брат
ья Дуг и Майк Стерн строят подобные сооружения по всему миру. Название сооружения: “The strange loop you are”. Внятно перевести его на русский я не смог. Никаких эмоций, кроме раздражения, у меня эта бамбуковая дура не вызвала.
Вот после всего этого мы и пошли смотреть намеченные выставки, но об этом, с Божьей помощью, в другой раз.
Буривух

О торговце керосином из Чернобыля и его детях

Самый дальний, известный мне по имени предок (если, конечно, не считать Адама и праотцов) был Моисей из города  Чернобыль на реке Припять.  Город этот прекратил свое существование в 1986 году после взрыва Чернобыльской АЭС, а за 100 лет до этого мой прадед занимался там торговлей керосином вразнос. В те времена город находился за чертой оседлости, и жило в нем 10 тысяч человек, из которых шесть с половиной тысяч были евреи.  По рассказам моего деда, город был нищим, грязным и безнадежным. Впрочем, в еврейском мире Чернобыль был известен ешивой, которой руководила знаменитая династия хасидских раввинов ТвЕрских. Ешива покупала керосин у оптовика, прадед был не слишком силен в талмудических тонкостях, так что известный раввин и бедный  керосинщик жили в одном городе, но словно на разных планетах.
Торговал мой прадед так: он покупал и привозил к себе во двор шестипудовую бочку керосина, наполнял из  этой  бочки бидон и пешком, с бидоном за плечом  и мерной кружкой, отправлялся по дворам продавать керосин. Доходы были мизерными, а детей у прадеда родилось 13 душ. Правда, восьмерых всеблагой  Господь призвал к себе в раннем возрасте, но четырех крепких парней и одну тоже не хилую дочурку нужно было кормить ежедневно. Ребят звали хорошими еврейскими именами: Израиль, Самуил, Исаак и Яков, а девочку Ханна. Моему деду Якову было 13 лет, когда отец отвез его в Киев и поручил старшему брату Израилю, который, был аж на 16 лет старше Якова и уже имел в Киеве собственную табачную торговлю. Киев был вне черты оседлости, и постоянно жить там простым евреям воспрещалось, но, видимо, для решения подобных проблем находились уже проторенные дорожки. Самуил к тому времени тоже жил в Киеве, работал десятником на стройках. Вот  о жизни этого брата моего деда  я напишу тут чуть  подробнее.
Итак, он зарабатывал достаточно, чтобы содержать в Киеве жену и двоих детей. Но началась Первая Мировая  Война, и его загребли на фронт. В 1914 году, через месяц фронтовой жизни, не сделав ни одного выстрела, он в составе всего своего полка попадает в плен.  Отправляют его в глубину Австрии. Пленных тогда раздавали в качестве бесплатных работников в сельские хозяйства, вот и попал он в хозяйство к одному помещику. Через год помещик делает Самуила управляющим поместья, кладет ему ежемесячную зарплату и выделяет отдельное жилье. Еще через год Самуил посылает жене письмо, в котором умоляет ее приехать к нему и начать жизнь в Австрии, хозяин, мол, не только согласен, но обещает всяческое содействие в натурализации. Жена отвечает категорическим отказом. В 1918 году Самуил из плена бежит и добирается до родного Киева в разгар гражданской войны. Об их жизни в эти времена не известно ничего, но вот наступает НЭП, и Самуил опять прилично зарабатывает – он коммивояжер крупной галантерейной фирмы. В это время его начинает интересовать еврейская общественная жизнь, идеи сионизма. Он становится функционером еврейской организации, перебрасывающей небольшие группы в Палестину. Конечно, он пытается и жену увлечь идеей выезда в Землю Обетованную, но опять получает категорический отказ. Жена никуда ехать не желает. И вот в 1924 году Самуил исчезает. Говорят, что он организовал переброску для себя и товарища, но никаких вестей из Палестины не приходило.  Приехав в Израиль, я попытался найти его следы, но дело это безнадежное – в те времена люди меняли свои длинные российские фамилии.  Доехал он, или погиб по дороге, или даже не выезжал из России – этого уже, видно, не узнать никогда.
Впрочем, все может быть...
Случаются ведь всякие удивительные вещи на свете. Вот, один из моих сыновей – праправнук, значит, керосинщика Моисея из Чернобыля, здесь в Израиле женился на прапраправнучке того самого чернобыльского раввина ТвЕрского. Думаю там, на небесах, в братстве душ, прибывших из Чернобыля, этот брак (явный мезальянс) после изучения соответствующих обстоятельств и деталей был полностью одобрен.
Буривух

Покадровая нарезка

Ноябрь 1980-го года. Мы живем в однокомнатной квартире. Нашему первенцу годик, и он ужасно простужен. После бессоной ночи я не поехал на работу.  Ждем врача, малыш у меня на руках «солдатиком» – только в таком положении он мог дышать. Тут Аня решает, что перед приходом врача необходимо проветрить комнату. Я с ребенком выхожу на кухню, Аня открывает в комнате окно. Дитя, хотя уже несколько дней ни черта не ест,  довольно увесисто, так что я отступаю к буфету, чтобы опереться на что-нибудь. Через несколько секунд совершенно неожиданно раздается звон разбитого стекла, я чувствую резкую боль в икре и по ноге что-то льется, вероятно, кровь.
При позднейшей реконструкции событий было установлено, что на высокой полке буфета стояла бутылка с подсолнечным маслом. Ребенок за моим плечом ухватил ее за горлышко и сбросил с полки. В полете бутылка ударилась о выступающий ключ буфетного шкафчика и разлетелась. Осколок порезал мне ногу, а поток масла, текущий по ноге, я принял за струю крови. Ведь  стоял я спиной к буфету, так что ничего этого видеть не мог.
«Подумаешь, агицен паровоз», - сказала бы моя бабушка Клара, которая была не склонна драматизировать события жизни. Чтобы стало понятно дальнейшее, необходимо сделать отступление еще лет на 20 назад.
Подростком  пошел я как-то в кино смотреть новый фильм «Лично известен». По ходу сюжета гнусный немецкий врач втыкал в плечо стойкому революционеру Камо иглу, чтобы проверить, симулирует ли тот или вправду безумен и боли не чувствует. Игла, крупным планом входящая в тело, повергла меня в глубокий обморок. Фильм прервали, меня вытащили на улицу, и там я пришел в себя. Но года два после этого я в кинозал войти не мог, а вид крови десятилетия после этого повергал меня в обморок.
Так вот, представив, что по ноге у меня течет кровь, я немедленно почувствовал приближение обморока. Диким воплем вызвав Аню, я успел вручить ей ребенка и тут же сполз в лужу масла, сдобренного осколками бутылки. И в это время в дверь позвонила докторица – молодая девушка, пару лет как из института.
И что же она видит?
Ей открывает дверь бледная, как смерть, женщина с вопящим ребенком на руках. По квартире гуляет холодный ветер, а за женщиной отчетливо просматривается лежащий на полу кухни недвижный мужчина, из-под которого медленно что-то вытекает.

Полный абзац или картина маслом!