Category: литература

Буривух

Недостало эрудиции...

Не могу отказать себе в удовольствии привести полный текст одного из самых милых моему сердцу стихотворений раннего Пастернака.

ШЕКСПИР
Извозчичий двор и встающий из вод
В уступах — преступный и пасмурный Тауэр,
И звонкость подков, и простуженный звон
Вестминстера, глыбы, закутанной в траур.

И тесные улицы; стены, как хмель,
Копящие сырость в разросшихся бревнах,
Угрюмых, как копоть, и бражных, как эль,
Как Лондон, холодных, как поступь, неровных.

Спиралями, мешкотно падает снег.
Уже запирали, когда он, обрюзгший,
Как сползший набрюшник, пошел в полусне
Валить, засыпая уснувшую пустошь.

Оконце и зерна лиловой слюды
В свинцовых ободьях.— «Смотря по погоде.
А впрочем... А впрочем, соснем на свободе.
А впрочем — на бочку! Цирюльник, воды!»

И, бреясь, гогочет, держась за бока,
Словам остряка, не уставшего с пира
Цедить сквозь приросший мундштук чубука
Убийственный вздор.
             А меж тем у Шекспира
Острить пропадает охота. Сонет,
Написанный ночью с огнем, без помарок,
За дальним столом, где подкисший ранет
Ныряет, обнявшись с клешнею омара,
Сонет говорит ему:
            «Я признаю
Способности ваши, но, гений и мастер,
Сдается ль, как вам, и тому, на краю
Бочонка, с намыленной мордой, что мастью
Весь в молнию я, то есть выше по касте,
Чем люди,— короче, что я обдаю
Огнем, как, на нюх мой, зловоньем ваш кнастер?

Простите, отец мой, за мой скептицизм
Сыновний, но сэр, но милорд, мы — в трактире.
Что мне в вашем круге? Что ваши птенцы
Пред плещущей чернью? Мне хочется шири!

Прочтите вот этому. Сэр, почему ж?
Во имя всех гильдий и биллей! Пять ярдов —
И вы с ним в бильярдной, и там — не пойму,
Чем вам не успех популярность в бильярдной?»

— Ему?! Ты сбесился?— И кличет слугу,
И, нервно играя малаговой веткой,
Считает: полпинты, французский рагу —
И в дверь, запустя в привиденье салфеткой.


В последнем катрене мы находим «малаговую ветку». Может быть, кто-то из моих любезных читателей знает, что это такое? Что в зимнем Лондоне может быть связано с Андалусийской Малагой или одноименным вином? Винограда с таким названием нет, да и никаких веток у винограда нет. Загадка!
Буривух

Тбилисская история

Соседки звали ее Жозик-джан. Жила она на третьем этаже дома в старом тбилисском дворе на улице имени Клары Цеткин.  В этих домах окна и двери всех квартир выходят на общий балкон. И опоясывают эти балконы все этажи по периметру выходящего на двор фасада, так что жизнь каждой семьи вполне открыта, и хорошие отношения с соседями - проблема экзистенциональная. У Жозик отношения с соседями были сдержанными, но доброжелательными. Разумеется, соседки считали ее сумасшедшей и за глаза называли гиж Жозик. Ну кто еще, скажите на милость, выходил в Тбилиси на улицу летом, когда и так  дышать нечем, в кружевных перчатках и шляпке с короткой вуалью. Настоящее имя ее было Жозефина. У нее было два родных языка: французский и западно-армянский. Родилась она в Париже в семье армянина - профессора Сорбонны и француженки - реставратора гобеленов. Изучала в  колледже средневековые наречия французского. Неожиданно вышла замуж за тбилисского армянина-негоцианта, поставщика предметов роскоши московскому бомонду. Когда тот по делам бывал в Париже, то всегда навещал семью дальнего родственника. Во времена НЭПа жила с мужем в Москве, где легко овладела русским. Родился сын Николя. Перед самым концом НЭПа купец перевез семью в Тбилиси, где у него осталась квартира после  умерших родителей. В 1929, а может 30-ом году поехал муж в Москву продать дом с обстановкой и антиквариатом и... исчез навсегда. То ли сгинул в подвалах ЧК, то ли стал жертвой бандитов или компаньонов, то ли решил начать новую жизнь. Чтобы выжить, Жозефине пришлось заняться переводами. Переводила документы, участвовала во встречах самого высокого уровня, работала и для органов безопасности.  Она консультировала аспирантов, а порой и профессоров с кафедр французского языка разных тбилисских вузов. Сын ее был одноклассником моего отца. Он оказался чрезвычайно талантливым парнем, поступил в МГУ на физфак. Когда я познакомился с Жозефиной, Николай был уже членкором АН, одним из ведущих сотрудников Института физической химии. В Тбилиси он приезжал раз в год на мамин день рождения. Однажды, когда я собирался в командировку в Москву, отец попросил меня зайти к матери своего одноклассника, взять у нее какие-то бумаги и передать сыну в Москве. Меня встретила высокая сухая старуха, не улыбчивая, но в то же время любезная. Комната, в которую я вошел, была уставлена шкафами с фарфором вперемежку с книгами и папками. Между шкафами на стенах чуть не от пола до самого потолка висели гравюры, рисунки и старые фото. В квартире крутилась какая-то черноволосая, смуглая девушка, которую я принял за уборщицу. Встреча эта произошла в году 68 или 69-ом. Девушку, которую я увидел, звали Наргиз. Она была курдянкой. Когда Жозефина почувствовала, что подыматься на третий этаж с кошелками ей все тяжелее, она решила найти себе компаньонку. Из нескольких крутившихся по двору чумазых детей она выбрала симпатичную девчушку лет десяти или одиннадцати и узнала, как ее зовут. Потом она зашла в подвал, где жила эта курдская семья, и увидела  лежащего на диване тяжело больного мужчину, женщину с серым каменным лицом и пятерых оборванных ребятишек. Она забрала Наргиз к себе (а может и купила ее) с условием, что девочку будет кормить, одевать и учить, но девочка будет при ней постоянно. Наргиз могла видеть своих родных, когда выходила за покупками, но ни ее мать, ни сестры не должны были, по условиям сделки, даже подходить к дверям Жозефины.
Так все и пошло. Жозефина сама шила девочке прелестные платья и покупала ей обувь. На хороших хлебах девочка быстро оформилась и стала красавицей. И, главное, уже через полгода они говорили только по-французски. Через год Наргиз читала вслух Жозефине любимые книги на безупречном  лангедойле, но могла при необходимости перейти на лангедок, и обе были счастливы. Старуха обучала девочку и русскому. Немного счета и очень много истории. Наргиз неплохо пела и отлично готовила. Когда девочке исполнилось восемнадцать, Жозефина позвонила знакомому профессору Института иностранных языков и сказала, что пришлет ему свою протеже для зачисления на первый курс по специальности «Французский язык и литература». Наргиз пошла, поговорила, но приняли ее или нет, объяснить старухе не смогла. Через два дня Жозефине позвонил знакомый ей декан факультета романских языков. После положенных приветствий  он сообщил, что профессор К. рассказал ему о девушке с прекрасным французским, но у нее нет аттестата зрелости, она не училась в школе вообще и понятия не имеет, кто такой Некрасов.  «Ах, Жорж»,- сказала гиж Жозик,- «ну причем тут Некрасов, я тоже не знаю, кто он такой, ну и что? Я пришлю тебе эту девушку, и ты сам послушай, как она читает Парни и Марешаля, поговори с ней о друзьях и любовницах Ростана, но если этого тебе будет мало, попроси ее почитать Франсуа Вийона, она его всего знает наизусть. Уверяю тебя, ни одна из твоих аспиранток не сможет прочитать его так, как надо.»
Тбилиси... это Тбилиси!  Декан пригласил ректора на день рождения внука, Наргиз была среди гостей и спела ректору несколько песенок Беранже с теми словечками, которые цензоры безжалостно вычеркивают из печатных листков, но которые старая Жозефина прекрасно помнила. Ректор хохотал до слез. И его личным распоряжением «в порядке исключения» Наргиз была зачислена.
Она старательно училась, латала прорехи в образовании, защитила диссертацию и стала первой в Грузии курдянкой – кандидатом наук. Но все это не важно. Важно, что она поднесла Жозефине последний стакан воды и проводила ее в последний путь, а сын приехал недели через две после похорон и сменил в дверях материнской квартиры замки.
Буривух

"Евгений Онегин" в постановке Римаса Туминаса


Давно я не видел такого захватывающего спектакля, как «Евгений Онегин» Вахтанговского театра в постановке Туминаса. Совестно использовать такие пафосные слова, но именно восторг явственно и неоднократно ощущался. Представление протяженное – 3.5 часа, и насыщенное необыкновенно - на сцену выходят не менее 30 актеров. И все действие сопровождается непрерывным потоком неожиданных поворотов, раздвоений, трюков, гэгов. Появляются герои, которых в романе нет, но которые совершенно органично вписаны, например, гусар в отставке с функцией рассказчика (В. Симонов), или филигранно сыгранная Е. Крамзиной бессловесная калека-странница с крошечной домброй, комментирующая мимикой и музыкой происходящее.

Или вдруг на сцене появляется великолепная Ирина Купченко и читает «Сон Татьяны» дуэтом с голосом Смоктуновского, звучащим с колосников. Автор нигде не полемизирует с Пушкиным, но он разбивает наше привычное представление о романе. Ну вот, например. Все мы помним, что:

«В чертах у Ольги жизни нет.
.............................................
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна...».

Но ведь это слова Онегина, человека недоброго и на все готового, чтобы позлить товарища и тем развлечься. Так вот у Туминаса Ольга (М. Волкова) прелестная девушка с очень живым овальным, а совсем не круглым лицом. И Ленский, поглядев на луну и сравнив с ней милую рожицу своей избранницы, убеждается, что Онегин мелет вздор.

Или вот: «Но я другому отдана и буду век ему верна», это говорит Татьяна (Е. Крегжде) в нервном разговоре с Онегиным. И всем нам кажется, что только чувство долга удерживает Татьяну возле генерала. Но ведь Татьяна другой тип женщины. И режиссер разыгрывает бессловесную сценку. Татьяна, сидя на кушетке, достает с полки банку с вареньем, ложку и начинает есть. Появляется генерал, делает круг по сцене и садится рядом. Поглядев на него, Таня достает другую ложку и дает ему. Генерал охотно пробует. И вот, кульминация! Таня своей ложкой зачерпывает варенье и кормит с нее мужчину, а он свою ложку с вареньем подносит ей ко рту, и она ее принимает. Он с удивительной нежностью проводит рукой по ее щеке, а она целует эту руку.

Это она выбрала этого мужчину, и их привязывает друг к другу глубокая симпатия и нежность. Здесь, конечно, есть и оттенок дочернего отношения . Ведь у Тани уже нет отца. Но не станет же она все это растолковывать Онегину! Проще и понятнее сказать о долге.

А вот еще, Ленский (он ведь из Геттингена приехал) дарит своей невесте немецкую штуковину – аккордеон. Ольга в восторге надевает его на себя и не расстается с ним, наигрывает и напевает.

Но вот сцена злополучных именин. Онегин начинает волочиться за Ольгой. Показано это одним движением. Онегин кладет руку на клавиатуру аккордеона на уровне Олиной груди и перебирает клавиши. Это выглядит так сексуально, что нет сомнений в оскорблении, нанесенном Ленскому. И здесь режиссер отсылает нас к сцене с флейтой в Гамлете. Там принц говорит, что тот, кто не умеет играть на простом инструменте, созданном для этой цели, вряд ли сумеет вовлечь в свою игру человека. А здесь Онегин касанием нескольких клавиш доказывает, что ему доступен и инструмент и человеческая душа.

Такие примеры можно множить и множить.

Отличная музыка, костюмы, балетные вставки вслед за текстом романа. Все сплетено, интересно и неожиданно. А весь задник сцены - это зеркало, но зеркало темное и слегка подвижное. И когда оно двигается, кажется, что наклоняется и колеблется сцена. Так может быть все, что происходит на сцене, происходит в зазеркалье. Может быть, постановка не отражение русской жизни, как писали о романе, а ее мистическое воплощение?

Смотришь, не отрываясь и обо всем забывая. Представление втягивает в себя. Пушкинский стих пронизывает и обволакивает. Он звучит так естественно, как если бы по-другому вообще не говорили бы.

Не могу сказать, что мне понравилось все. Была пара мест, когда действие можно было бы и подсократить. Были неоправданые притормаживания. Но это, практически, не испортило впечатления. Очень хочется посмотреть постановку еще раз. Уверен, что упустил немало вкусностей.

Буривух

Утренник Рубиной и Герштейн

Недавно были мы на утреннем представлении, которое давали Дина Рубина и Лариса Герштейн (Как выразилась Лариса: «Две вполне самодостаточные тетки»). Дина читала свою : «Воскресную мессу в Толедо», а Лариса по ходу чтения пела песни на слова Лорки и других испанцев.

По чести говоря, я не большой поклонник нынешней Рубиной, уж очень много в ее последних романах самолюбования. А вот 15- летней давности роман «Последний кабан из лесов Понтеведра», по мне, так очень даже был хорош. Так что на утренник я пошел ради испанских песен. Но уже самая первая песня, спетая Ларисой, совершенно меня отвлекла от дальнейшего чтения/пения. Спела она «Танец» на слова Лорки, но спела на «неправильные» слова!

Тут надо вернуться, страшно сказать, на 50 лет назад. Где-то в 62 или в 63 году приезжал с гастролями к нам в Тбилиси блистательный чтец Вячеслав Сомов с программой «Испания в сердце». Бог мой, как же он был хорош! Высокий, стройный, в безупречном концертном костюме, он читал и показывал испанскую поэзию в сопровождении великолепного гитариста А. Кузнецова. Я не случайно написал «показывал», Сомов не танцевал, он двигался скупо, но необыкновенно выразительно. Не зря он несколько лет играл главную роль в знаменитом испанском спектакле Театра Красной Армии «Учитель танцев», дублируя великого Зельдина. Вот на этом-то вечере я услышал в первый раз Лорку. Его стихи, и «Танец» среди них, буквально впечатались в сознание. Читал Сомов эти стихи в переводе Инны Тыняновой.

В глубине севильских улиц
пляшет Кармен вечерами,
Кармен пляшет с дерзким взглядом
и седыми волосами.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!

В волоса вплелся змеею
желтый луч, скользя сквозь тени,
Кармен пляшет и мечтает
о любви иных мгновений.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!


В тишине пустынных улиц,
в глубине уснувших зданий,
в андалузском сердце снова
бродит боль воспоминаний.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!

И этот чеканный рефрен повторялся с различной длины паузами, совершенно неожиданными и таинствено преображающими смысл куплета.

А Лариса спела совсем другое:


 




Танцует в Севилье Кармен



у стен, голубых от мела,



и жарки зрачки у Кармен,



а волосы снежно-белы.




   Невесты,



закройте ставни!




 Змея в волосах желтеет,



и словно из дали дальней,



танцуя, встает былое



и бредит любовью давней.




   Невесты,



 закройте ставни!




 Пустынны дворы Севильи,



и в их глубине вечерней



сердцам андалузским снятся



следы позабытых терний.




   Невесты,



закройте ставни!




С таким вот плоским рефреном.

Позже я сообразил, что это перевод Гелескула, который ближе к источнику и считается классическим, но мне –то нужен был тот Сомовский текст...

Вобщем, удовольствия я от всего этого действа не получил никакого, но и утверждать, что концерт был нехорош, не могу. Скорее это я был нехорош этому концерту.