Category: литература

Буривух

Сказка про Репку

Посадил дед Репку. Погорячился, конечно, не надо было... Бабка сразу зудеть начала: "Ты, дед, совсем тронулся, Репка хоть и гад, но ведь родственник - племянник мой двоюродный. А еще он внучке нравится. Слышать ничего не хочу, тащи его обратно, пока совсем не закопали малого".

Делать нечего. Начал дед Репку вытягивать. И туда, и сюда, и к тому, и к этому...
Тянет - потянет, вытянуть не может.

Позвал дед бабку: "Ты же в клубе своем играешь в бридж по четвергам. Там люди серьезные. Поспрашивай, может кто знает, кому и сколько заплатить надо". Согласилась бабка, тянут вместе с дедкой.
Тянут - потянут, вытянуть не могут.

Позвала бабка внучку. А внучка кричит: "Да я ради Репки на все пойду. Если надо пересплю, если надо отравлю". Тянут втроем:  дедка, бабка и внучка.
Тянут - потянут, вытянуть не могут.

Позвала внучка Жучку. Жучка-то псина злобная. "Загрызу, - рычит, - проходу не дам, детишек закусаю. Так напугаю, что кого хошь выпустят". Тянут вчетвером: дедка, бабка, внучка и Жучка.
Тянут - потянут, вытянуть не могут.

Позвала Жучка кошку. Кошка мурлычет: "Я милой притворюсь, шерсткой потрусь - всякому приглянусь. Может, что полезное угляжу, может компроматик на кого соберу". Тянут впятером: дедка, бабка, внучка, Жучка и кошка.
Тянут - потянут, вытянуть не могут.

Позвала кошка мышку. А мышка говорить не умеет. Пробралась она на склад вещдоков, хвостиком махнула и золотое яйчко (ой, это, кажется, из другой сказки), пасхальное, под Фаберже, ворованное, которое дед Репке подсунул, чтобы посадить его, упало и разбилось. А осколки мышка по углам распихала.

Тут уж все напряглись: напугали, заплатили, переспали, улестили, и... вытянули Репку!
Буривух

Эйлатские неожиданности

В Эйлат мы ездим почти каждый год, и нам не надоедает. Но в этом году нас поджидали там три малоприятных неожиданности и одна очень приятная. Неожиданность первая: вся наша неделя в марте оказалась жаркой: от 30С до 36С.
Вторая. Ехал я в Эйлат со здоровенным фурункулом, прикрытым салфеткой с ихтиоловой мазью. И надо же - фурункул взорвался сразу же по приезде в Эйлат. Что делать дальше? Мазать ли чем-нибудь эту гадость, заклеивать и купаться в море? Или все наоборот? Медицинской грамотности у нас с женой ноль целых, так что на следующий день разыскиваем эйлатское отделение нашей больничной кассы и едем к врачу на край города. Диалог с врачом после того, как он взглянул на суть проблемы, был для меня неожиданным:

Я: Что же мне сейчас делать, чем мазать это?

Врач: Ну, даже и не знаю. Впрочем, мажьте йодом – это не повредит.

Я: А как быть с купанием? Можно мне заклеить ранку и идти в джакузи/бассейн/море?

Врач (раздраженно): Да откуда мне знать, можно вам купаться или нет?

Я: Но ведь я, наверное, не первый с такой штукой в Эйлате?

Врач: Ладно! Я скажу вам, что бы я делал в вашем положении. Купался бы, если бы мне хотелось, и не купался бы, если бы мне не хотелось. А мне бы скорее всего не хотелось.


Поскольку я не понял, что же именно врач мне посоветовал, я купался в Красном море с большим удовольствием, и ничего плохого ни со мной, ни с морем не случилось. Впрочем, об отдаленных последствиях наших поступков нам не дано знать (см. «И грянул гром» Брэдбери).

А вот третья. Каждый раз, бывая в Эйлате, мы ходили в ресторанчик «Залив» поесть рыбу, приготовленную на гриле. Пошли и в этот раз. Официантка очень порекомендовала нам взять свежайшего, сегодня ночью выловленного локуса. Никогда этой рыбы не пробовал и даже не видел. Двадцать восемь шекелей за сто грамм. «А какой величины эта рыба?», - спросил я.  «Ну, такая, средненькая, возьмите закусочки или супчика и рыбку одну на двоих, будет отлично», - было ответом. Ровно так мы и сделали. Когда рыбу подали ее размер меня насторожил, но вкус действительно был отменным. Слопали все от хвоста до головы, запивая отличным немецким бочковым пивом. А вот когда принесли счет, оказалось, что рыбка, взвешенная в первозданном виде, весила почти 800 грамм. Счет хорошо перевалил за триста шекелей, чего мы совсем не ожидали, направляясь в это, хорошо знакомое место.

В Эйлате я залпом прочитал книгу Дины Сафьян «Маленькие рассказы о большой войне». Издала эту книгу Rachel Torpusman и отлично издала. Много рассказов из этой книги я читал по мере их появления в ЖЖ. Приятной неожиданностью оказалось то, как по-новому они засверкали, собранные под одной обложкой. Язык Дины очень точный, ясный и упругий. Она, бывший патентный поверенный, знает цену слова. Ее абзацы, как кладка стены мастером-каменщиком: каждый камень точно на своем месте, незаменим другим, а все вместе – единое целое. Рассказы этой книги строго документальны по содержанию, но по-форме они главы романа, и это делает книгу совершенно особенной. Наконец, и это главное, книга очень интересная и, не боюсь я этого слова, поучительная. Ее стоит прочитать хотя бы для того, чтобы почувствовать ничтожный масштаб наших бытовых неприятностей на фоне произошедшего с героями этих маленьких рассказов. Я почувствовал!
Буривух

Полузабытая скорбная дата

31 марта - это одна из самых печальных дат в нашей невеселой истории. Именно в этот день католические короли Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский подписали указ об изгнании в трехмесячный срок евреев из Испании. Разумеется, что крестившиеся в этот период изгнанию не подлежали.
Сердцевина эдикта формулировалась так: «Мы приказываем, чтобы все евреи и еврейки всех возрастов, находящиеся в Наших владениях и на Наших территориях, покинули их в конце июля этого года и не смели возвращаться в Наши земли или проходить через них, а если какой-либо еврей окажется на Наших землях или вернется в них, то будет казнен, а его имущество конфисковано». Этот эдикт сломал жизнь не менее 350 тысячам евреев, проживающих тогда в Испании, и отзывался болью и несчастьями еще, по крайней мере, в шести поколениях. Уехали из Испании по разным прикидкам от 80 до 120 тысяч человек. Им было запрещено вывозить золото, серебро и драгоценные камни, так что уезжали они нищими. Принявшие же крещение получали статус «новые христиане». Эти люди автоматически становились подозреваемыми в криптоиудаизме со всеми вытекающими последствиями.
Я приведу здесь маленький отрывок из книги современника событий Ибн Верги. Этот историк собрал свидетельства очевидцев бегства евреев из Испании и поместил их рассказы в книге «Скипетр Иехуды».  История самого Ибн Верги заслуживает упоминания. В последние дни июля  он перебрался в Португалию, где через два года все евреи были насильственно крещены.  Как только выкрестам разрешили выезжать, перебрался во Францию, а оттуда в Италию, где немедленно вернулся к иудаизму. В Италии он и написал свою знаменитую книгу.
Вот перевод с иврита отрывка из 52-й главы. «Некой группе евреев, которые после высадки с корабля решили идти в город Фес (город на территории нынешнего Марокко), пришлось вынести ужасные тяготы и, в особенности, жестокий голод. Местные жители не позволили им войти в город, чтобы еда в городе не подорожала. И поставили они в поле шатры, и питались травами полевыми, но не находили их много, ибо трава высохла. И умерли там в поле многие, и некому было их похоронить. У остававшихся в живых не было сил, ибо все голодали. А в субботу собирали они траву ртами, так как рвать руками траву в субботу запрещено. И случилась там неслыханная вещь. Пришел из города один араб, увидел красивую девушку из дочерей Израиля и на глазах отца и матери изнасиловал ее и ушел. Через полчаса он вернулся с копьем в руках и вонзил его девушке в живот. Сказали ему: «О жестокий человек! Почему ты это сделал?»
И ответил он, что испугался, вдруг девушка забеременеет, и тогда его ребенок будет воспитан в еврейской вере, а это для него невыносимо».

Есть у меня и любопытный рассказ о семье, которая решила в Испании остаться, но это в следующий раз.
Буривух

Диалог о поэзии

У нас в гостях были друзья со своей двенадцатилетней продвинутой внучкой, очень прилично говорящей по-русски. Рядом с компьютером девочка обнаружила книжку и с некоторым напряжением прочла фамилию автора: «Пастернак». «Кто это?» -  спросила она, я объяснил. «Прочти стихи, которые тебе нравятся».
Я прочел:

«Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.»

А вот последующий диалог:
- Ты что-нибудь поняла?
- Конечно, со мной то же самое было.
- ???
- Мне надо было распечатать картинку для школы, а в принтере кончились чернила. Картриджи у мамы на высокой полке лежат. Я залезла на табуретку, потянулась за картриджем, а табуретка поехала. Я тааак навернулась, было очень больно, я плакала.
- Навзрыд?
- Это как?
- Ну, громко.
- Нет, мама говорит, что плакать надо тихо, чтобы никто не слышал.
- Ладно, а про слякоть поняла?
- Он ошибся, слякоть мокрая, она гореть не может. И слякоть не весной, а зимой после каждого дождя.
- Ладно, а пролетка?
- Пролетка у него рядом с картриджем, наверное, стояла, и он ее тоже хотел достать. А что это - пролетка?
- Это такая коляска.
- Знаю, знаю! Это коляска с шестью лошадками.
- Почему с шестью?
- Ну он же говорит, что было шесть гривен. Вот мама меня возит на ферму, я там катаюсь на лошадке. У нее очень красивая гривна. Тренер
пока
зывала нам картинки, коляску могут тянуть и две лошадки, и три, и шесть лошадок тоже.
- Нет, нет! У лошадей грива, а не гривна...

Но тут девочку позвали, и наш разговор о поэзии закончился.
Буривух

Недостало эрудиции...

Не могу отказать себе в удовольствии привести полный текст одного из самых милых моему сердцу стихотворений раннего Пастернака.

ШЕКСПИР
Извозчичий двор и встающий из вод
В уступах — преступный и пасмурный Тауэр,
И звонкость подков, и простуженный звон
Вестминстера, глыбы, закутанной в траур.

И тесные улицы; стены, как хмель,
Копящие сырость в разросшихся бревнах,
Угрюмых, как копоть, и бражных, как эль,
Как Лондон, холодных, как поступь, неровных.

Спиралями, мешкотно падает снег.
Уже запирали, когда он, обрюзгший,
Как сползший набрюшник, пошел в полусне
Валить, засыпая уснувшую пустошь.

Оконце и зерна лиловой слюды
В свинцовых ободьях.— «Смотря по погоде.
А впрочем... А впрочем, соснем на свободе.
А впрочем — на бочку! Цирюльник, воды!»

И, бреясь, гогочет, держась за бока,
Словам остряка, не уставшего с пира
Цедить сквозь приросший мундштук чубука
Убийственный вздор.
             А меж тем у Шекспира
Острить пропадает охота. Сонет,
Написанный ночью с огнем, без помарок,
За дальним столом, где подкисший ранет
Ныряет, обнявшись с клешнею омара,
Сонет говорит ему:
            «Я признаю
Способности ваши, но, гений и мастер,
Сдается ль, как вам, и тому, на краю
Бочонка, с намыленной мордой, что мастью
Весь в молнию я, то есть выше по касте,
Чем люди,— короче, что я обдаю
Огнем, как, на нюх мой, зловоньем ваш кнастер?

Простите, отец мой, за мой скептицизм
Сыновний, но сэр, но милорд, мы — в трактире.
Что мне в вашем круге? Что ваши птенцы
Пред плещущей чернью? Мне хочется шири!

Прочтите вот этому. Сэр, почему ж?
Во имя всех гильдий и биллей! Пять ярдов —
И вы с ним в бильярдной, и там — не пойму,
Чем вам не успех популярность в бильярдной?»

— Ему?! Ты сбесился?— И кличет слугу,
И, нервно играя малаговой веткой,
Считает: полпинты, французский рагу —
И в дверь, запустя в привиденье салфеткой.


В последнем катрене мы находим «малаговую ветку». Может быть, кто-то из моих любезных читателей знает, что это такое? Что в зимнем Лондоне может быть связано с Андалусийской Малагой или одноименным вином? Винограда с таким названием нет, да и никаких веток у винограда нет. Загадка!
Буривух

Тбилисская история

Соседки звали ее Жозик-джан. Жила она на третьем этаже дома в старом тбилисском дворе на улице имени Клары Цеткин.  В этих домах окна и двери всех квартир выходят на общий балкон. И опоясывают эти балконы все этажи по периметру выходящего на двор фасада, так что жизнь каждой семьи вполне открыта, и хорошие отношения с соседями - проблема экзистенциональная. У Жозик отношения с соседями были сдержанными, но доброжелательными. Разумеется, соседки считали ее сумасшедшей и за глаза называли гиж Жозик. Ну кто еще, скажите на милость, выходил в Тбилиси на улицу летом, когда и так  дышать нечем, в кружевных перчатках и шляпке с короткой вуалью. Настоящее имя ее было Жозефина. У нее было два родных языка: французский и западно-армянский. Родилась она в Париже в семье армянина - профессора Сорбонны и француженки - реставратора гобеленов. Изучала в  колледже средневековые наречия французского. Неожиданно вышла замуж за тбилисского армянина-негоцианта, поставщика предметов роскоши московскому бомонду. Когда тот по делам бывал в Париже, то всегда навещал семью дальнего родственника. Во времена НЭПа жила с мужем в Москве, где легко овладела русским. Родился сын Николя. Перед самым концом НЭПа купец перевез семью в Тбилиси, где у него осталась квартира после  умерших родителей. В 1929, а может 30-ом году поехал муж в Москву продать дом с обстановкой и антиквариатом и... исчез навсегда. То ли сгинул в подвалах ЧК, то ли стал жертвой бандитов или компаньонов, то ли решил начать новую жизнь. Чтобы выжить, Жозефине пришлось заняться переводами. Переводила документы, участвовала во встречах самого высокого уровня, работала и для органов безопасности.  Она консультировала аспирантов, а порой и профессоров с кафедр французского языка разных тбилисских вузов. Сын ее был одноклассником моего отца. Он оказался чрезвычайно талантливым парнем, поступил в МГУ на физфак. Когда я познакомился с Жозефиной, Николай был уже членкором АН, одним из ведущих сотрудников Института физической химии. В Тбилиси он приезжал раз в год на мамин день рождения. Однажды, когда я собирался в командировку в Москву, отец попросил меня зайти к матери своего одноклассника, взять у нее какие-то бумаги и передать сыну в Москве. Меня встретила высокая сухая старуха, не улыбчивая, но в то же время любезная. Комната, в которую я вошел, была уставлена шкафами с фарфором вперемежку с книгами и папками. Между шкафами на стенах чуть не от пола до самого потолка висели гравюры, рисунки и старые фото. В квартире крутилась какая-то черноволосая, смуглая девушка, которую я принял за уборщицу. Встреча эта произошла в году 68 или 69-ом. Девушку, которую я увидел, звали Наргиз. Она была курдянкой. Когда Жозефина почувствовала, что подыматься на третий этаж с кошелками ей все тяжелее, она решила найти себе компаньонку. Из нескольких крутившихся по двору чумазых детей она выбрала симпатичную девчушку лет десяти или одиннадцати и узнала, как ее зовут. Потом она зашла в подвал, где жила эта курдская семья, и увидела  лежащего на диване тяжело больного мужчину, женщину с серым каменным лицом и пятерых оборванных ребятишек. Она забрала Наргиз к себе (а может и купила ее) с условием, что девочку будет кормить, одевать и учить, но девочка будет при ней постоянно. Наргиз могла видеть своих родных, когда выходила за покупками, но ни ее мать, ни сестры не должны были, по условиям сделки, даже подходить к дверям Жозефины.
Так все и пошло. Жозефина сама шила девочке прелестные платья и покупала ей обувь. На хороших хлебах девочка быстро оформилась и стала красавицей. И, главное, уже через полгода они говорили только по-французски. Через год Наргиз читала вслух Жозефине любимые книги на безупречном  лангедойле, но могла при необходимости перейти на лангедок, и обе были счастливы. Старуха обучала девочку и русскому. Немного счета и очень много истории. Наргиз неплохо пела и отлично готовила. Когда девочке исполнилось восемнадцать, Жозефина позвонила знакомому профессору Института иностранных языков и сказала, что пришлет ему свою протеже для зачисления на первый курс по специальности «Французский язык и литература». Наргиз пошла, поговорила, но приняли ее или нет, объяснить старухе не смогла. Через два дня Жозефине позвонил знакомый ей декан факультета романских языков. После положенных приветствий  он сообщил, что профессор К. рассказал ему о девушке с прекрасным французским, но у нее нет аттестата зрелости, она не училась в школе вообще и понятия не имеет, кто такой Некрасов.  «Ах, Жорж»,- сказала гиж Жозик,- «ну причем тут Некрасов, я тоже не знаю, кто он такой, ну и что? Я пришлю тебе эту девушку, и ты сам послушай, как она читает Парни и Марешаля, поговори с ней о друзьях и любовницах Ростана, но если этого тебе будет мало, попроси ее почитать Франсуа Вийона, она его всего знает наизусть. Уверяю тебя, ни одна из твоих аспиранток не сможет прочитать его так, как надо.»
Тбилиси... это Тбилиси!  Декан пригласил ректора на день рождения внука, Наргиз была среди гостей и спела ректору несколько песенок Беранже с теми словечками, которые цензоры безжалостно вычеркивают из печатных листков, но которые старая Жозефина прекрасно помнила. Ректор хохотал до слез. И его личным распоряжением «в порядке исключения» Наргиз была зачислена.
Она старательно училась, латала прорехи в образовании, защитила диссертацию и стала первой в Грузии курдянкой – кандидатом наук. Но все это не важно. Важно, что она поднесла Жозефине последний стакан воды и проводила ее в последний путь, а сын приехал недели через две после похорон и сменил в дверях материнской квартиры замки.
Буривух

"Евгений Онегин" в постановке Римаса Туминаса


Давно я не видел такого захватывающего спектакля, как «Евгений Онегин» Вахтанговского театра в постановке Туминаса. Совестно использовать такие пафосные слова, но именно восторг явственно и неоднократно ощущался. Представление протяженное – 3.5 часа, и насыщенное необыкновенно - на сцену выходят не менее 30 актеров. И все действие сопровождается непрерывным потоком неожиданных поворотов, раздвоений, трюков, гэгов. Появляются герои, которых в романе нет, но которые совершенно органично вписаны, например, гусар в отставке с функцией рассказчика (В. Симонов), или филигранно сыгранная Е. Крамзиной бессловесная калека-странница с крошечной домброй, комментирующая мимикой и музыкой происходящее.

Или вдруг на сцене появляется великолепная Ирина Купченко и читает «Сон Татьяны» дуэтом с голосом Смоктуновского, звучащим с колосников. Автор нигде не полемизирует с Пушкиным, но он разбивает наше привычное представление о романе. Ну вот, например. Все мы помним, что:

«В чертах у Ольги жизни нет.
.............................................
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна...».

Но ведь это слова Онегина, человека недоброго и на все готового, чтобы позлить товарища и тем развлечься. Так вот у Туминаса Ольга (М. Волкова) прелестная девушка с очень живым овальным, а совсем не круглым лицом. И Ленский, поглядев на луну и сравнив с ней милую рожицу своей избранницы, убеждается, что Онегин мелет вздор.

Или вот: «Но я другому отдана и буду век ему верна», это говорит Татьяна (Е. Крегжде) в нервном разговоре с Онегиным. И всем нам кажется, что только чувство долга удерживает Татьяну возле генерала. Но ведь Татьяна другой тип женщины. И режиссер разыгрывает бессловесную сценку. Татьяна, сидя на кушетке, достает с полки банку с вареньем, ложку и начинает есть. Появляется генерал, делает круг по сцене и садится рядом. Поглядев на него, Таня достает другую ложку и дает ему. Генерал охотно пробует. И вот, кульминация! Таня своей ложкой зачерпывает варенье и кормит с нее мужчину, а он свою ложку с вареньем подносит ей ко рту, и она ее принимает. Он с удивительной нежностью проводит рукой по ее щеке, а она целует эту руку.

Это она выбрала этого мужчину, и их привязывает друг к другу глубокая симпатия и нежность. Здесь, конечно, есть и оттенок дочернего отношения . Ведь у Тани уже нет отца. Но не станет же она все это растолковывать Онегину! Проще и понятнее сказать о долге.

А вот еще, Ленский (он ведь из Геттингена приехал) дарит своей невесте немецкую штуковину – аккордеон. Ольга в восторге надевает его на себя и не расстается с ним, наигрывает и напевает.

Но вот сцена злополучных именин. Онегин начинает волочиться за Ольгой. Показано это одним движением. Онегин кладет руку на клавиатуру аккордеона на уровне Олиной груди и перебирает клавиши. Это выглядит так сексуально, что нет сомнений в оскорблении, нанесенном Ленскому. И здесь режиссер отсылает нас к сцене с флейтой в Гамлете. Там принц говорит, что тот, кто не умеет играть на простом инструменте, созданном для этой цели, вряд ли сумеет вовлечь в свою игру человека. А здесь Онегин касанием нескольких клавиш доказывает, что ему доступен и инструмент и человеческая душа.

Такие примеры можно множить и множить.

Отличная музыка, костюмы, балетные вставки вслед за текстом романа. Все сплетено, интересно и неожиданно. А весь задник сцены - это зеркало, но зеркало темное и слегка подвижное. И когда оно двигается, кажется, что наклоняется и колеблется сцена. Так может быть все, что происходит на сцене, происходит в зазеркалье. Может быть, постановка не отражение русской жизни, как писали о романе, а ее мистическое воплощение?

Смотришь, не отрываясь и обо всем забывая. Представление втягивает в себя. Пушкинский стих пронизывает и обволакивает. Он звучит так естественно, как если бы по-другому вообще не говорили бы.

Не могу сказать, что мне понравилось все. Была пара мест, когда действие можно было бы и подсократить. Были неоправданые притормаживания. Но это, практически, не испортило впечатления. Очень хочется посмотреть постановку еще раз. Уверен, что упустил немало вкусностей.

Буривух

Утренник Рубиной и Герштейн

Недавно были мы на утреннем представлении, которое давали Дина Рубина и Лариса Герштейн (Как выразилась Лариса: «Две вполне самодостаточные тетки»). Дина читала свою : «Воскресную мессу в Толедо», а Лариса по ходу чтения пела песни на слова Лорки и других испанцев.

По чести говоря, я не большой поклонник нынешней Рубиной, уж очень много в ее последних романах самолюбования. А вот 15- летней давности роман «Последний кабан из лесов Понтеведра», по мне, так очень даже был хорош. Так что на утренник я пошел ради испанских песен. Но уже самая первая песня, спетая Ларисой, совершенно меня отвлекла от дальнейшего чтения/пения. Спела она «Танец» на слова Лорки, но спела на «неправильные» слова!

Тут надо вернуться, страшно сказать, на 50 лет назад. Где-то в 62 или в 63 году приезжал с гастролями к нам в Тбилиси блистательный чтец Вячеслав Сомов с программой «Испания в сердце». Бог мой, как же он был хорош! Высокий, стройный, в безупречном концертном костюме, он читал и показывал испанскую поэзию в сопровождении великолепного гитариста А. Кузнецова. Я не случайно написал «показывал», Сомов не танцевал, он двигался скупо, но необыкновенно выразительно. Не зря он несколько лет играл главную роль в знаменитом испанском спектакле Театра Красной Армии «Учитель танцев», дублируя великого Зельдина. Вот на этом-то вечере я услышал в первый раз Лорку. Его стихи, и «Танец» среди них, буквально впечатались в сознание. Читал Сомов эти стихи в переводе Инны Тыняновой.

В глубине севильских улиц
пляшет Кармен вечерами,
Кармен пляшет с дерзким взглядом
и седыми волосами.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!

В волоса вплелся змеею
желтый луч, скользя сквозь тени,
Кармен пляшет и мечтает
о любви иных мгновений.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!


В тишине пустынных улиц,
в глубине уснувших зданий,
в андалузском сердце снова
бродит боль воспоминаний.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!

И этот чеканный рефрен повторялся с различной длины паузами, совершенно неожиданными и таинствено преображающими смысл куплета.

А Лариса спела совсем другое:


 




Танцует в Севилье Кармен



у стен, голубых от мела,



и жарки зрачки у Кармен,



а волосы снежно-белы.




   Невесты,



закройте ставни!




 Змея в волосах желтеет,



и словно из дали дальней,



танцуя, встает былое



и бредит любовью давней.




   Невесты,



 закройте ставни!




 Пустынны дворы Севильи,



и в их глубине вечерней



сердцам андалузским снятся



следы позабытых терний.




   Невесты,



закройте ставни!




С таким вот плоским рефреном.

Позже я сообразил, что это перевод Гелескула, который ближе к источнику и считается классическим, но мне –то нужен был тот Сомовский текст...

Вобщем, удовольствия я от всего этого действа не получил никакого, но и утверждать, что концерт был нехорош, не могу. Скорее это я был нехорош этому концерту.