Category: медицина

Буривух

Тбилисское 3. Киевская улица



Недалеко от родительского дома в Тбилиси на улице Киевской была баня. Одна из немногих бань города, расположенных вне района серных источников. Иногда, когда не было сил и желания ехать на трамвае аж до Майдана, за которым  располагались серные бани, мы с бабушкой ходили купаться сюда. Ну, конечно, мне захотелось пройтись посмотреть, как живет эта  улица сейчас. А улица оказалась в полном порядке. Называется она, по-прежнему, Киевской, баня стоит на том же месте и даже работает. Но сейчас я заметил нечто удивительное, чего не замечал в молодости. Вот добротный трехэтажный дом в начале улицы.

А взгляните на верхние окна. С чего бы это переплеты на них были в форме звезд Давида? Женщина, проходившая по улице, сказала, что кажется, еще до революции дом был построен богатыми тбилисскими евреями для еврейской школы. Внутренняя лестница также оказалась украшена такими же звездами. Вернувшись домой, я попытался узнать, почему эта еврейская школа была построена так далеко от синагоги. Оказалось, что еще в начале двадцатого века ул. Киевская называлась Немецкой. А название это, как и прежнее название улицы Марджанишвили – Кирочная, просто отражало реальность. На Немецкой и вокруг нее, вплоть до Кирочной, жили немцы-лютеране. А Кирочной улица так и называлась, потому что немцы построили на ней кирху.

Обстоятельства прибытия немцев в Грузию так интересны, что стоит сделать отступление в начало 19-го века. Вообще-то немцы начали ехать в Россию в соответствии с манифестом Екатерины II от 1762 года «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в которых губерниях они пожелают и о дарованных им правах». Но Грузия тогда не была частью России. А стала она таковой только после 1801 года, когда царем был Александр I, относившийся к переселению немцев сдержаннее. Все началось с невинного письма Главноуправляющего Грузией генерала Ермолова управляющему МВД Козодавлеву, написанного  в 1816 году. В этом письме генерал, ознакомившийся с экономическим положением вверенного ему края, писал: «Необходимо поселить здесь колонию трудолюбивых немцев, которых бы добрый пример и очевидная от хозяйства польза вселили в местных жителей желание обратиться к подражанию». Надеясь на успех с «весьма малыми издержками казны», он просил министра, если предложение это будет найдено полезным, выписать на первый случай фамилий 30 «под собственный присмотр». Министр ему ответил, что еще с 1810 года иностранцы должны за свой счет добираться до своего местожительства в России, но в настоящий момент в Херсоне уже находятся 50 семей швабов – виноделов и, если кто-то из них изъявит согласие, то в виде исключения их сопроводят за казенный счет в Грузию. Виноделы изъявили согласие.Так появились в Грузии первые 30 семей швабов из Вюртенберга. Всю группу поселили в Сартичала в тридцати километрах от Тифлиса, на хороших землях, в домах, заранее построенных для них солдатами. Так образовалась колония Мариенфельд. Нужно сказать, что на родине швабов в Вюртемберге все тогда было неладно. После наполеоновских войн в стране был экономический и политический кризис. Несколько неурожайных лет привели к натуральному голоду. На фоне этих неурядиц возникли религиозные секты, которые жестоко преследовались. Весть о благодатной стране, где власти благосклонно принимают иностранцев без различия их вероисповеданий, всколыхнуло население. Начали формироваться группы жаждущих отправиться в Грузию. Для этого надо было добраться для начала до России. Были зафрахтованы грузовые баржи  для сплава переселенцев вниз по Дунаю до Измаила. Неожиданно, желающих оказалось очень много - 1400 семей, всего около 6 тысяч человек. Трюмы барж были загружены людьми до предела, а палуб для выхода на них у этих барж не было. Сплав по Дунаю в жуткой тесноте, отсутствии свежего воздуха, крайней антисанитарии привели к возникновению эпидемий. Так что, когда баржи прибыли в Измаил, значительная часть еще живых  были больны дизентерией и тифом. Естественно, русское начальство отправило их на сорок дней в карантин. Да вот место карантина выбрано было крайне неудачно. Их разместили в палатках на небольшом острове, на котором лет тридцать назад наспех захоронили двадцать тысяч солдат погибших в русско – турецкой войне. В карантине началась эпидемия холеры, от которой умерло около тысячи человек, после чего несчастных швабов переместили в район Одессы, где опять оставили вне города на карантине. Людям не хватало всего, а в первую очередь, еды и воды. Ситуация была столь ужасной, что русские офицеры, квартировавшие в Одессе, собрали между собой огромную сумму - 900 рублей, на которые закупался провиант и лекарства. Ермолов, узнав о прибытии такого количества переселенцев, писал по начальству отчаянные письма о том, что у него нет ни земель для размещения всех этих людей, ни минимальных средств для обеспечения им ежедневного пропитания. Более того, он даже не может гарантировать их безопасность от нападений горцев. И поэтому просит не отправлять переселенцев в Грузию, по крайней мере, в этом году и, конечно, не в этом количестве. В это же время посланцы переселенцев добрались до Москвы, в которой тогда находился Александр I, и получили его благосклонное согласие на движение в Грузию, Царь даже распорядился о выдаче определенного содержания на душу на время движения к месту. По какому-то недоразумению, Ермолову об этом не сообщили. Когда через 90 дней пути немцы добрались до Георгиевска в предгорьях Кавказа, Ермолову донесли об их прибытии. Ермолов категорически отказался их принимать и потребовал, чтобы швабы остановились в Георгиевске хотя бы до следующей весны. Но отчаявшиеся люди на свой страх и риск, без сопровождения отправились по Военно-грузинской дороге и таки-прибыли в Грузию числом около двух тысяч. Их положение было ужасным. Надвигалась зима, некоторые рыли землянки, других приютили местные жители, несмотря на то, что бытовые обычаи швабов казались местным жителям дикими. Не перекликается ли вся эта история с нынешним переселением с Ближнего Востока в Западную Европу? В конце концов, немцам выделили земли, и в Грузии образовалось 6 колоний, две из которых примыкали к Тифлису. Земли были даны в бессрочное пользование, они не могли ни делиться, ни продаваться, а наследовал все хозяйство младший сын семьи. Старшие же сыновья должны были быть обучены ремеслам или наукам и могли жить в городах. Не менее тридцати лет прошло, пока немецкие колонии встали на ноги, но уже в шестидесятых годах позапрошлого века в Тифлисе были вполне доступны прекрасные молочные продукты и европейский хлеб, включая французские булки. И картофель в Грузию ввезли эти самые немцы. Внутренние циркуляры наместников предписывали селить немцев кучно, отдельно от кварталов коренного населения и, по возможности, не допускать смешанных браков. Вот и выделили немцам (старшим сыновьям) - ремесленникам, врачам, архитекторам и прочим - тот район города для компактного проживания. Понятно, что здесь было больше порядка, чище, зеленее и тише, чем в других районах города. Поэтому, наверное, именно здесь и решили богатые евреи-ашкеназы построить свою гимназию. В социально и культурно близкой среде.

А закончилось немецкое пребывание в Грузии, включая Тбилиси, очень просто. В 1941 году всех немцев числом более 22 тысяч человек с малыми детьми и стариками выселили в Казахстан. Кирху разобрали, названия улиц сменили, а колонии прекратили свое существование еще в 1931 году. Впрочем, и еврейская гимназия к началу войны уже не существовала.

А нынешняя Киевская вполне аутентична. Вот какие уличные рисунки мы нашли на ней.

Этот на глухой стене:


А этот у входа в ту самую баню, с которой рассказ и начался.

Буривух

Эйлатские неожиданности

В Эйлат мы ездим почти каждый год, и нам не надоедает. Но в этом году нас поджидали там три малоприятных неожиданности и одна очень приятная. Неожиданность первая: вся наша неделя в марте оказалась жаркой: от 30С до 36С.
Вторая. Ехал я в Эйлат со здоровенным фурункулом, прикрытым салфеткой с ихтиоловой мазью. И надо же - фурункул взорвался сразу же по приезде в Эйлат. Что делать дальше? Мазать ли чем-нибудь эту гадость, заклеивать и купаться в море? Или все наоборот? Медицинской грамотности у нас с женой ноль целых, так что на следующий день разыскиваем эйлатское отделение нашей больничной кассы и едем к врачу на край города. Диалог с врачом после того, как он взглянул на суть проблемы, был для меня неожиданным:

Я: Что же мне сейчас делать, чем мазать это?

Врач: Ну, даже и не знаю. Впрочем, мажьте йодом – это не повредит.

Я: А как быть с купанием? Можно мне заклеить ранку и идти в джакузи/бассейн/море?

Врач (раздраженно): Да откуда мне знать, можно вам купаться или нет?

Я: Но ведь я, наверное, не первый с такой штукой в Эйлате?

Врач: Ладно! Я скажу вам, что бы я делал в вашем положении. Купался бы, если бы мне хотелось, и не купался бы, если бы мне не хотелось. А мне бы скорее всего не хотелось.


Поскольку я не понял, что же именно врач мне посоветовал, я купался в Красном море с большим удовольствием, и ничего плохого ни со мной, ни с морем не случилось. Впрочем, об отдаленных последствиях наших поступков нам не дано знать (см. «И грянул гром» Брэдбери).

А вот третья. Каждый раз, бывая в Эйлате, мы ходили в ресторанчик «Залив» поесть рыбу, приготовленную на гриле. Пошли и в этот раз. Официантка очень порекомендовала нам взять свежайшего, сегодня ночью выловленного локуса. Никогда этой рыбы не пробовал и даже не видел. Двадцать восемь шекелей за сто грамм. «А какой величины эта рыба?», - спросил я.  «Ну, такая, средненькая, возьмите закусочки или супчика и рыбку одну на двоих, будет отлично», - было ответом. Ровно так мы и сделали. Когда рыбу подали ее размер меня насторожил, но вкус действительно был отменным. Слопали все от хвоста до головы, запивая отличным немецким бочковым пивом. А вот когда принесли счет, оказалось, что рыбка, взвешенная в первозданном виде, весила почти 800 грамм. Счет хорошо перевалил за триста шекелей, чего мы совсем не ожидали, направляясь в это, хорошо знакомое место.

В Эйлате я залпом прочитал книгу Дины Сафьян «Маленькие рассказы о большой войне». Издала эту книгу Rachel Torpusman и отлично издала. Много рассказов из этой книги я читал по мере их появления в ЖЖ. Приятной неожиданностью оказалось то, как по-новому они засверкали, собранные под одной обложкой. Язык Дины очень точный, ясный и упругий. Она, бывший патентный поверенный, знает цену слова. Ее абзацы, как кладка стены мастером-каменщиком: каждый камень точно на своем месте, незаменим другим, а все вместе – единое целое. Рассказы этой книги строго документальны по содержанию, но по-форме они главы романа, и это делает книгу совершенно особенной. Наконец, и это главное, книга очень интересная и, не боюсь я этого слова, поучительная. Ее стоит прочитать хотя бы для того, чтобы почувствовать ничтожный масштаб наших бытовых неприятностей на фоне произошедшего с героями этих маленьких рассказов. Я почувствовал!
Буривух

Вокруг икры...

«Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки... Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой.» Что, славно писал классик? Небось слюнки потекли? А вот у меня нет. Горячий блин с маслом я, конечно бы, съел, но намазывать его икрой... Ни за что! Впрочем, если попросите, то намазать могу, но есть сами будете. Нет мне удовольствия поесть икры, ни по-русски с блинами да под холодную водочку, ни по-европейски со льда серебряной ложечкой без всякого теста, запивая сухим шампанским. А виновато во всем пирке. Боюсь не каждый из моих читателей вспомнит, что это за штука такая – пирке. Вообще-то говоря, Клеменс фон Пирке – блестящий венский аристократ и врач-педиатр, автор теста, позволяющего определить предрасположенность ребенка к туберкулезу. Он сделал еще много замечательного в детской медицине. А в расцвете сил и славы вдруг покончил собой совместно с женой. Но это ужасное событие, потрясшее Вену в 1929 году, никакого отношения к моему рассказу не имеет, заносит меня и все тут. Так вот, в Советском Союзе всем младшим школьникам делали «пробу Пирке». Сделали и мне, и вдруг... реакция оказалась положительной. Тут все вспомнили, что мой дед болел в молодости костным туберкулезом в очень тяжелой форме, и ужаснулись. Меня немедленно показали улыбчивому доктору Майзельсу и строгому доктору Тушуряну, и оба сказали, что никаких лекарств для меня нет, поскольку я пока ничем не болен, но нужно меня ежедневно кормить сливочным маслом и черной икрой и давать рыбий жир. С закупкой рыбьего жира и сливочного масла в 1953 году никаких проблем не было, а вот черная икра, да чтобы есть ее каждый день... В конце концов, вышли на людей, которые тайно привозили с Каспийского моря брикеты соленой паюсной икры по приемлемой цене.
Сливочное масло распускалось в кашах, и я его не замечал. За выпитую с зажатым носом ложку рыбьего жира я получал немедленно целый огурец бабушкиной пряной засолки. И это было мощным стимулом. Бабушкины огурцы обычно нарезались перед обедом кружочками, так что на шесть человек хватало двух огурцов, да и не каждый день они подавались. А вот с икрой просто беда была. Ну не мог я ни съесть, ни проглотить рекомендованные граммы вязкой соленой массы с ужасным запахом. В конце концов, мама где-то раздобыла крупные желатиновые капсулы, она осторожно наполняла их икрой, а я приспособился их проглатывать. Продолжалась эта пытка всю зиму.

С тех пор прошло более шестидесяти лет. Туберкулезом я так и не заболел. А неприязнь к икре сохранилась, к любой: и красной, и черной, и благородной серой,  и даже к икре минтая. А ведь за этот срок во мне не осталось ни одной клеточки от того восьмилетнего ребенка, у которого один лишь вид икры вызывал слезы.
Право, чудны дела твои, Господи!
Буривух

Суета вокруг матраса

Прилетаем в январе 91-го в Израиль и едем из аэропорта в Нетанию. Почему в Нетанию? Потому что туда пару месяцев назад приехала сестра с семьей. Известно было, что она сняла нам квартиру. Известен был и ее адрес в Нетании. В середине ночи на такси из аэропорта (каков шик!) прямо к сестре, обнимаемся, забираю ключ и ... вот она первая квартира в Израиле! А приехали-то мы с женой, ее старые родители и двое наших небольших сыновей - всего  шесть душ. И надо же, заботливая сестричка с мужем и племянником натаскала в квартиру того и сего, а главное – ложа для сна с постелями для всех шестерых, а в холодильнике  -  фрукты, овощи,  кастрюля борща и даже баночка сметаны, чтобы борщ удобрить. Для нас с Аней в одной из комнат на полу лежал роскошный золотистый матрас, необъятных размеров той самой породы, которую в народе кличут сексодромом.

Прожили мы в этой квартире ровно год, попользовались всласть всем, что  там было, включая и золотистый матрас, на котором хоть вдоль, а хоть и поперек... И пришло нам время переезжать в Иерусалим, работа  там завелась. Сняли квартиру в Иерусалиме, заказали грузовик, погрузили почти все, кроме уж совсем разваливающейся «сохнутовской» кровати,  и переехали. А перед переездом просили, просили мы маклера, через которого сестра сняла нам квартиру, прийти и забрать у нас ключи. Но эта франко-алжирско-еврейская рожа явиться не пожелала, так что оставили мы ключи у соседки. Ладно! Живем в Иерусалиме месяц, другой, и вдруг телефонный звонок вечером. Беру трубку  -  не понимаю ничего. Кто говорит, чего хочет? Отдаю трубку Ане. Выясняется, что звонит этот самый маклер – алжирец. Он утверждает, что мы украли его матрас и, если в течение недели не вернем украденного, то он, честное французское слово, обратится в полицию.
Бежим к сестре, она тоже уже  в Иерусалиме, а сестра не помнит, хоть убей. Столько за этот год таскали и из помоек, и из складов, и от доброхотов, и к себе, и ко мне, и ко многим другим, что про этот несчастный матрас что-нибудь вспомнить нет никакой возможности, но... не исключено, что он и вправду хозяйский. Доходы наши в то время были столь мизерны, что даже мысль о двойном расходе – перевозки из Иерусалима в Нетанию и покупки нового, пусть даже старого, матраса причиняла почти физическую боль. Я в таких случаях погружаюсь в пучины отчаяния, а у Ани, напротив, прибавляется креативности. Вот она и придумала комбинацию. Пусть моя Одноклассница, живущая много лет в Нетании, известный там врач-гинеколог, попробует взять для бедных репатриантов матрас на благотворительном складе и доставить  на нашу прежнюю квартиру. Маклер увидит матрас, успокоится и... все, никаких расходов. Одноклассницу я по телефону уговорил. Она нашла у благотворителей матрас и доставила его в нашу квартиру, благо ключи так и оставались у соседки.
Мы перевели дыхание. Но нет, не было нам ни покоя, ни воли. Еще через два дня и опять вечером звонит Одноклассница и страшным голосом спрашивает, что я сделал с ее матрасом.  Выясняется, что та самая дама, которая выдала ей матрас, на следующий день увидела его  в комиссионном магазине и решила, что почтенный врач приторговывает благотворительными матрасами. Оправдываюсь, клянусь, что не выезжал из Иерусалима, что знать ничего не знаю. А у самого-то мыслишка: «А вдруг, соседка, у которой ключи, снесла матрас в комиссионку? Но ведь соседка религиозная женщина,  домохозяйка с пятью детьми. Быть такого не может!? А вдруг!??» Два дня не сплю, не ем. Одноклассница не звонит, полиция не приходит. Но... цзинь, цзинь – это снова маклер! Мерзавец кричит, что он был у нас, видел матрас (Ура! Значит его не продали в комиссионке), но это не тот матрас, он требует немедленной доставки того матраса и точка. Все, делать нечего. Заказываю грузовик, затаскиваю матрас, приезжаю в Нетанию, ключи у соседки, теперь в моей бывшей квартире два огромных матраса, а в моей нынешней ни одного. И тут на меня накатывают ярость и ужас, но ярость побеждает. Хватаю второй матрас, затаскиваю в тот же грузовик, везу в Иерусалим. Этот, конечно, не золотистый, а какой-то зеленовато-серый, но спать-то и на нем можно. Вечером звонит Одноклассница, ехидно спрашивает, знаю ли я, что благотворительность привязана к местности, и тот склад, где она брала матрас, работает только с жителями Нетании, так что, если выяснится, что матрас увезен в Иерусалим... и т.д, и т.п.
Всем известно, что когда носорог глядит на луну, он понапрасну тратит цветы своей селезенки. Я потратил цветы моей селезенки не напрасно, они устилали дороги между Иерусалимом и Нетанией, чтобы матрасы на этих дорогах поменьше тряслись, так что теперь моя селезенка совершенно бесцветна.
Буривух

Покадровая нарезка

Ноябрь 1980-го года. Мы живем в однокомнатной квартире. Нашему первенцу годик, и он ужасно простужен. После бессоной ночи я не поехал на работу.  Ждем врача, малыш у меня на руках «солдатиком» – только в таком положении он мог дышать. Тут Аня решает, что перед приходом врача необходимо проветрить комнату. Я с ребенком выхожу на кухню, Аня открывает в комнате окно. Дитя, хотя уже несколько дней ни черта не ест,  довольно увесисто, так что я отступаю к буфету, чтобы опереться на что-нибудь. Через несколько секунд совершенно неожиданно раздается звон разбитого стекла, я чувствую резкую боль в икре и по ноге что-то льется, вероятно, кровь.
При позднейшей реконструкции событий было установлено, что на высокой полке буфета стояла бутылка с подсолнечным маслом. Ребенок за моим плечом ухватил ее за горлышко и сбросил с полки. В полете бутылка ударилась о выступающий ключ буфетного шкафчика и разлетелась. Осколок порезал мне ногу, а поток масла, текущий по ноге, я принял за струю крови. Ведь  стоял я спиной к буфету, так что ничего этого видеть не мог.
«Подумаешь, агицен паровоз», - сказала бы моя бабушка Клара, которая была не склонна драматизировать события жизни. Чтобы стало понятно дальнейшее, необходимо сделать отступление еще лет на 20 назад.
Подростком  пошел я как-то в кино смотреть новый фильм «Лично известен». По ходу сюжета гнусный немецкий врач втыкал в плечо стойкому революционеру Камо иглу, чтобы проверить, симулирует ли тот или вправду безумен и боли не чувствует. Игла, крупным планом входящая в тело, повергла меня в глубокий обморок. Фильм прервали, меня вытащили на улицу, и там я пришел в себя. Но года два после этого я в кинозал войти не мог, а вид крови десятилетия после этого повергал меня в обморок.
Так вот, представив, что по ноге у меня течет кровь, я немедленно почувствовал приближение обморока. Диким воплем вызвав Аню, я успел вручить ей ребенка и тут же сполз в лужу масла, сдобренного осколками бутылки. И в это время в дверь позвонила докторица – молодая девушка, пару лет как из института.
И что же она видит?
Ей открывает дверь бледная, как смерть, женщина с вопящим ребенком на руках. По квартире гуляет холодный ветер, а за женщиной отчетливо просматривается лежащий на полу кухни недвижный мужчина, из-под которого медленно что-то вытекает.

Полный абзац или картина маслом!
Буривух

"Судьба, судьбы, судьбе..."

Один из мистических сюжетов, кочующих из эпохи в эпоху и из страны в страну, это история о мертвом женихе. От Гомера и до Жуковского и далее к Серебряному веку.  Ну и, конечно, на европейских  местностях  таких  легенд  десятки.  И все они темные и давние и подернутые пеплом. Не обошла эта тема и Иерусалим. Но так как этот город уму и опыту непостижен, здесь она приняла неожиданно  конкретное  очертание - дом  №86  по  улице  Яффо. (Фото Льва Виленского)
sam_4240[2]
Итак, со слов Анны Спаффорд,  американки, христианки – протестантки, женщины практичной и к фантазмам не склонной (она была основательницей американской колонии в Иерусалиме, которой управляла твердой рукой чуть ли не сорок лет) было записано ее дочерью следующее. В 1881 году, вскоре после прибытия в Иерусалим, Анна с мужем были приглашены на свадьбу в семью богатых арабов-католиков. В те времена арабы – христиане  составляли почти половину всего арабского населения города. Они были, как правило, образованы, богаты и вели европейский образ жизни. Поэтому приглашение американской пары на такую свадьбу не было чем-то необычным. Существует свидетельство и некой еврейской дамы, приглашенной на ту же свадьбу. Для молодых на окраине города на Яффской дороге (ныне улица Яффо)  был выстроен роскошный дом, в котором и должно было состояться торжество. Но под утро свадебного дня жених скончался. Обезумевшая мать не отменила свадьбы. Гости прибыли, но, конечно, не врубились сразу в происходящее. Одетая в подвенечное платье невеста сидела в дальней затененной комнате рядом с мертвым женихом,  привязанным к стулу. Мать станцевала перед молодыми принятый танец со свечами, а затем сорвала с невесты фату и свадьба превратилась в похороны. Анна как только поняла, что происходит, в гневе покинула «торжество».

О дальнейшей жизни невесты мне ничего не известно. Мать жениха вскоре умерла. Попытки семьи продать или сдать дом были безуспешны, и бесхозный дом ветшал.  Потянулись слухи о бледном лице мертвеца, выглядывавшего из окон ранними ненастными утрами.

В начале 20-го века турецкие власти выкупили дом за гроши, надстроили этаж и открыли в нем первую городскую больницу, которая называлась «Дом здоровья». Горожане восприняли название как угрюмую насмешку и лечиться в этом доме не пожелали. Лечились здесь бедуины – кочевники и феллахи из соседних деревень. Хотя уровень  медицинского обслуживания в больнице был обычным для Ближнего Востока того времени, слухи о странных и ужасных смертях будоражили город. Англичане, принявшие управление Палестиной в 1918 году, больницу немедленно закрыли, а в доме было основано управление здравоохранения, где выдавались свидетельства о смерти.
И после  возникновения  государства Израиль дом продолжили использовать «по назначению». Здесь обосновалось отделение министерства здравоохранения, причем именно тот департамент, который ведает регистрацией смертей  и выдает соответствующие свидетельства.  И так по сей день.

Судьба... И надо же стоять этому строению почти напротив веселого и обильного рынка Махане Иегуда  так, что потоки туристов и горожан, стремящихся  на этот праздник жизни, внечувственно проходят сквозь поле смерти, излучаемое домом №86. А то, что они оказались рядом, так это же Иерусалим, тут и не такое  случается.