Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Буривух

Славочка

Если вы сделаете в Интернете запрос относительно истории мюзикла в СССР, то получите вялые сылки на кинокомедии вроде «Веселых ребят», «Волги-Волги» или «Цирка». А мюзиклы в театрах у нас появляются только в 70-х: «Принц и нищий» Журбина, «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» Рыбникова, «Пеппи длиный чулок» Дашкевича. А вот я видел настоящий мюзикл «Всадник без головы» в тбилисском ТЮЗе примерно в 1958 или в 1959 году. Но все по-порядку... Одна из маминых подруг работала в бухгалтерии русского ТЮЗа. Вот эта подруга и привела к нам в дом Славочку - талантливого, по ее мнению, музыканта. В нашем доме к Славочке относились, как к человеку пустяковому и за глаза звали «Сравочкой». Высокий, тощий, он был всегда одет не по сезону и почти всегда голоден.  К нам он заходил редко, но когда заходил, бабушка ни о чем его не спрашивая, ставила перед ним пару бутербродов, а то и тарелку борща. Съев все до крошки, он  спрашивал у папы, как его дела и не мог бы он одолжить Славочке один рубль, который будет возвращен в ближайшую зарплату. Рубль неукоснительно выдавался и, понятное дело, никогда не возвращался. Да и зарплата доставалась Славочке редко. Иногда он делал музыкальное оформление для спектаклей кукольного театра или ТЮЗа, иногда ставил какие-то концерты самодеятельности в заводских клубах. А при полном безденежье мог и сыграть на аккордеоне в ресторане или на свадьбе. Как-то, после долгого перерыва в Славочкиных визитах, отец поинтересовался, все ли у него в порядке, и узнал, что все прекрасно: Славочка по договору с ТЮЗом пишет музыку к большому спектаклю. На одну из премьер была приглашена наша семья. Мама пойти не смогла или не захотела, так что отправились в театр мы с папой вдвоем. У меня в ТЮЗ был абонемент, бывал я там по нескольку раз в год, но такого не видел никогда. Хотя спектакль был дневным, зал на три четверти заполнили взрослые. Неожиданное присутствие такого количества взрослых подействовало на школьников, которые вели себя необычно тихо. Впрочем, дело было не только в этом. Спектакль завораживал. Музыка сплеталась с напряженным драматическим действием и двигала его. Арии Луизы, мустангера Мориса, их друзей и врагов, опасная пляска индейцев и проплывающий по заднику сцены с нарисованной прерией силуэт безголового всадника - все было прекрасно, захватывающе и не похоже ни на что, виденное мной раньше. Грома таких апплодисментов стены этого театра никогда прежде не слышали. Славочка ждал нас в вестибюле. Отец заявил, что этот успех необходимо отметить. Напротив театра находилась известная на Плеханова хинкальная. Темная задымленная зала была уставлена высокими круглыми столами, за которыми стояли мужчины, ели, пили, курили и громко разговаривали. У задней стены располагалась стойка буфетчика. Папа заказал хинкали и купаты и взял бутылку шампанского. Не день, а полный восторг: во-первых, я почувствовал вкус настоящего театра, во-вторых,  вкус хинкалей и купат (очень вкусно) в забегаловке, куда раньше и не заглядывал, в-третьих, вкус шампанского, которое в нашем доме появлялось только на Новый год и мне не полагалось. Вкусный день случился...
А на Славочкином положении успех спектакля поначалу никак не отразился. Понятно, что русский ТЮЗ не был в центре театральной жизни Тбилиси. Талантливых музыкантов и композиторов в городе был избыток. В русских газетах промелькнули положительные отзывы, и на этом все закончилось. Славочка продолжал свое непонятное существование точно, как и раньше. Но, видимо, кто-то кому-то что-то о мюзикле рассказал, задвигались рычаги, закрутились  шестеренки и примерно через год, когда спектакль был из репертуара уже исключен (в ТЮЗе постановки не живут долго), Славочку пригласили в Мурманск на серьезную должность – музыкальным руководителем Дома офицеров. Писал ли он там музыку, ставил ли спектакли, мне неизвестно, контакты прекратились. А года через три все та же мамина подруга принесла печальное известие: Славочка в Мурманске допился до белой горячки и цирроза печени, от которого и скончался лет сорока от роду.
А этот спектакль я помнил всегда, но выйдя на пенсию решил узнать о нем побольше. Но... Славочкиной фамилии я никогда не знал и спросить уже некого. Русский ТЮЗ в Тбилиси давным-давно объединился с грузинским, а в старинном здании – дворце, где он располагался, идет бессрочный ремонт. Кто адаптировал роман Майн Рида для театра, кто написал отличные стихи для арий и квартетов? Кто поставил спектакль, открывший мне двери в Театр? Интернет безмолствует. Все ушло, как не было и, может быть, я последний свидетель, может быть, первого в Советском Союзе мюзикла!
Буривух

Тбилисское 1

Третьего дня вернулись из Тбилиси, родного города, в котором не были почти тридцать лет. Одно из главных ощущений - это подзабытое тепло и радушие, с которым встречают здесь гостей. Верно, не зря имя города начинается словом «Тбили» - теплый. Как-то парадоксально (а может вполне естественно), эти чудесные свойства идут рука об руку с  некоторым пофигизмом. Да вот, судите сами.

Наши добрые друзья встречают нас в аэропорту и привозят в заказанный заранее маленький уютный отель на улице, где прошло мое детство. Девушка за стойкой встречает нас, как родственников, которых давно не видела. Отличный русский язык с таким милым легким акцентом. Даю ей для оплаты проживания свою «Визу» и вижу, что она не отчетливо знает, что именно надо с ней делать. Нет, она, конечно, запихивает мою карточку внутрь какого-то черного аппаратика то так, то этак, только вот перевода денег не получается. «Ваша карточка не работает, - говорит девушка, - но вы, ради Бога, не волнуйтесь. Поднимайтесь в свой номер, отдыхайте, завтра утром позавтракаете, а потом решите, что делать. У нас тут неподалеку и банк, и почта, а может одолжите у друзей». Друзья, которые стоят рядом с нами у стойки, несколько озадачены происходящим, но немедленно подтверждают свою полную готовность и к такому варианту. На другой день за чудесным, совершенно домашним завтраком, мы с Аней решаем, как именно будем добывать деньги. Но, на всякий случай, я еще раз подхожу к стойке дежурного. Там девушку сменил молодой парень. Он уверенно берет карточку, вовсе не запихивает ее внутрь, а плавным движением проводит  по боковой щели аппаратика. Оплата немедленно производится.

Опаздываем на концерт в старом дворе в центре города (есть в Тбилиси такая аттракция – дворовые концерты), останавливаем такси. Нас научили, что пережде, чем садиться в машину, надо сказать через окно куда едешь и договориться о цене. Вот я и говорю: «Улица Тургенева, пять лари». «Не могу, - отвечает таксист, - я вожу, куда знаю, а куда не знаю, как я тебя повезу? Никогда не слышал про улицу Тургенева! Хочешь, отвезу на улицу Горького?» Навигатора в машине нет. С диспетчером этот таксист, видимо, не связан. Впрочем, на концерт мы пришли вовремя.

Приходим в Национальную галерею Грузии (Голубая галерея). Там выставлена «Мадонна с младенцем» позднего Тициана. Всего две недели назад картина доставлена из Венеции. В вестибюле галереи и у кассы ни души. Билеты стоят 14 лари. Протягиваю кассирше купюру в сто лари, а она мне сообщает, что у нее нет сдачи. Ребята, это воскресение, середина дня. Кассирша озабочена, она хочет помочь, она окликает продавщицу в книжном магазинчике рядом, но и у той нет возможности разменять обычную ходовую купюру. Ну, конечно, на выставку мы попали. И картина Тициана оказалась хороша, даже сверх ожиданий.

А что, собственно, из этого моего текста следует? Приезжайте в Тбилиси, дорогие мои! Наслаждайтесь! Вкусная недорогая еда, прекрасное (действительно, прекрасное) вино, уникальный город! Счастье человеческого общение здесь много доступнее, чем в вылощенных европейских столицах. А раздражаться по пустякам, право, не стоит.
Буривух

Итальянский натюрморт

У нас тут в иерусалимском Музее Израиля находится «Натюрморт с музыкальными инструментами» итальянского художника Бартоломео Беттера. Имя это вряд ли знакомо многим из моих читателей. Бартоломео был художником как бы второго ряда. Работал он во второй половине 17-го века. Всю жизнь провел в Ломбардии, в Бергамо, неподалеку от знаменитой Кремоны, где как раз изготовляли музыкальные инструменты, что изображены на картине Бартоломео. Но давайте рассмотрим полотно.

Сразу бросается в глаза непроницаемо черный фон. Нет стен, окон, обстановки. Из темноты выступает стол, крытый ковром. На столе вирджинел – разновидность клавесина, две лютни и скрипка. Дальняя лютня лежит на черном ящике, рядом с ней листы нот, придавленные толстой книгой, чтоб не упали. Полюбуемся контрастом прямоугольного вирджинела и округлостей скрипки и лютней. Строгая последовательность черных клавиш подчеркивает фантазийность черного узора ковра. Предметы изображены предельно реалистично, но размещены в среде предельно не реальной - в черном квадрате.  Может быть, художник хочет не столько показать нам жилое помещение со столом и инструментами на нем, сколько рассказать притчу. Кто играл на инструментах? Ну, по крайней мере, одна женщина. На вирджинелах играли только женщины. А вот на скрипках тогда играли только мужчины. Лютня была универсальна. Давайте предположим, что музицировала семья. И вот они оставили свои драгоценные инструменты в полнейшем беспорядке, вышли из комнаты и... не вернулись. Посмотрите, на ближней лютне слой пыли подчеркнут следами чьего-то пальца. Даже у меня дома, на краю пустыни, столько пыли собирается дня за три, а это северная, зеленая Италия. Что случилось? Куда подевались музыканты.
Последняя вспышка чумы в Ломбардии произошла в 1657 году. Представим себе как благополучная обеспеченная семья музицирует выходным днем и вдруг появляется бледный слуга с криком: «Чума, чума!» Оказалось, что на этой же улице в соседнем доме, умер хозяин и заболел ребенок. Спасение известно – немедленно уехать в загородное поместье и оставаться там, ни с кем не общаясь, пока болезнь не покинет город. Но, конечно, каких-то слуг в доме надо оставить, ведь воров не остановят запоры. В спешке сборов о брошенных инструментах просто забыли. И вот семья уже за городом. И все живут в надежде, что никто не привез в себе ужасную болезнь. А слуги, оставшиеся в городе, тоскливо бродят по комнатам, нет-нет да и проведут пальцем полоску на пыльном корпусе лютни, до которой хозяин строго-настрого запрещал дотрагиваться.
Может быть эта картина - притча о бренности жизни, о преходящей радости и о пыли, покрывающей следы нашего счастья.
Буривух

Возле Серебряной на Иетим Гюрджи.

Сад зачем такой мне нужен,
если розы там не будет,
роза мне зачем такая,
если запаха не будет,
друг и брат зачем такой мне,
если он притворщик будет,
речью сладкий, сердцем горький,
в горе бросит и забудет.

Эту песню сочинил тбилисский бард Иетим Гюрджи, «сирота грузин» в переводе с азербайджанского, в конце 19 века. Именно бард! Как еще назвать человека, который писал и стихи, и музыку к ним, и сам пел то, что сочинял. А писал он стихи равно легко и по-грузински, и по-армянски, и по-азербайджански. Так что его охотно приглашали петь на праздниках всех трех этих общин.
Вот на улице имени этого гюрджи в старом тбилисском районе и было наше первое с Аней жилье. Собственно говоря, это была комнатка Аниной тети, которая ушла жить к своей сестре, подарив любимой племяннице несколько месяцев независимости в самом начале семейной жизни. Комнатка была полуподвальной, ее единственное окно выходило на улицу так, что мы видели прохожих от пояса и ниже. В комнате помещалась неширокая кровать, круглый стол и два стула. Все! Роль шкафа исполняли крючки на стенах, а буфетом и холодильником служил широкий подоконник. Входная дверь со двора вела в крошечную прихожую с окном во двор, в которой помещались унитаз, раковина и газовая плита с одной горелкой. Да-да, унитаз, ничем не отгороженный, спокойно стоял рядом с раковиной. А зачем старой женщине было его отгораживать, если к ней никто, кроме племянницы, никогда не заходил. С унитазом мы весело управились, скрыв его за цветастой занавеской. Продукты разложили на подоконнике,  развесили вещи на крючки и, наконец, огляделись по сторонам. Увидели мы бесформенный  тбилисский двор, окруженный со всех сторон тремя этажами балконов. В Тбилиси сосед  - не чужой человек, он может оказаться и ближе брата, и хуже заклятого врага, с соседями надо знакомиться и дружиться. От тети мы знали, что рядом живет пожилая одинокая еврейка, с которой тетя категорически не общается уже много лет. Что там между ними произошло, нас не касалось, а уж с ближайшей соседкой поддерживать добрые отношения было просто необходимо. И вот наступает первая суббота, первый выходной день на новом месте. Я стою перед нашей дверью, соображая как бы придать ей хоть чуть более презентабельный вид, а Аня рядом моет  окно прихожей. Тут соседняя дверь открывается и появляется соседка. Пожилая, сгорбленная, плохо одетая женщина с кошелкой в руке. Полностью игнорируя лучшую мою улыбку и поклон, она с каменным лицом проходит мимо Ани, трущей мокрое окно смятой газетой, и говорит мне ясно и громко: «Вашу жену убить мало!» Признаюсь, я не бросился спасать жену, я даже не спросил: «За что убить?» Я остолбенел. Для этого выпада, как нам тогда показалось, не было никакой причины. Старая ведьма вышла за ворота и исчезла.
С тех пор прошло ровно сорок лет. Жена, слава Б-гу, до сих пор жива, но сейчас она, конечно, по субботам окон не моет.
Буривух

О "Любви" Ханеке

«Детям до 16 лет вход воспрещен !» Так во времена моей юности маркировались некоторые фильмы на афишах кинотеатров. В наши времена торжества позитива слово «воспрещается» воспрещено, так что в программах телеканалов пишут: «Смотреть с 14 лет». А кто-нибудь, скажите на милость, видел предупреждение: «Смотреть до 60 лет»? Я такого не встречал. А стоило бы ввести в оборот. Вот недавно в очень теплой компании посмотрели мы фильм «Любовь». Снял этот фильм довольно мрачный австрийский режиссер Ханеке, а главные роли старых супругов играют в нем Жан Луи Трентиньян (помните  «Мужчина и женщина» Лелюша) и Эммануэль Рива («Хиросима, любовь моя»). Фильм сделан в 2012 году. Жану Луи тогда было 82 года, Эммануэль - 85 лет. Сюжет фильма линеен и прост. Супруги, Жорж и Анна, консерваторские педагоги музыки, живут жизнью обеспеченных пенсионеров в старой парижской квартире. У них есть замужняя дочь – музыкант, играющая в оркестре и разъезжающая с ним по бесконечным гастролям. Есть и внуки, но они только упоминаются. Однажды у Анны случается инсульт. Она попадает в больницу и возвращается оттуда с параличом правой стороны тела. Жорж обещает жене, что никогда не отдаст ее в больницу.  Состояние Анны ухудшается, Жорж имеет возможность пригласить сиделку, но сиделка проводит с больной только несколько часов в день, и значительная часть ежеминутных забот падает на Жоржа. Он и кормит больную, и меняет ей подгузники, и старается удержать ее в поле реальности: разучивает с ней слова песенок, рассказывает о происходящем. Пару раз появляется дочь, которая совершенно ничем помочь не может, разве что посоветовать отдать мать в соответствующее учреждение. Когда Анна полностью теряет речь и способность к коммуникации, Жорж не выдерживает ее страданий и душит ее подушкой. К этому моменту он и сам уже полубезумен. Он одевает труп жены в нарядное платье и запечатывает комнату, в которой она лежит. Пишет дочери письмо и покидает квартиру навсегда. Что с ним происходит потом, остается неизвестным.  В картине нет ничего, что смягчало бы ужас происходящего, нет перебросок во времена  их счастливой молодости или драматичной зрелости, нет закадровой музыки, нет природы или города. Есть два старых человека в огромной сумрачной квартире, попавшие в ситуацию естественную и ужасную, единственный выход из которой смерть. Смерть обоих, потому как очевидно, что один не может жить без другого.
Великолепна работа режисера и оператора со светом и цветом, кадр, монтаж. Игра обоих актеров потрясает. И все-таки кажется, что не нужно было этим актерам играть умирающую старуху и сходящего с ума в заботах о ней старика. Может, вообще снимать этот фильм не нужно было.Что-то в этом есть от «все на продажу». И смотреть нам это, пожалуй, не стоило. А почему не стоило, объяснять не стану. Не хочется...
Буривух

Семен Лазаревич все разъяснит...

Вот еще одна история о Семене Лазаревиче Мизрахи, известном в городе маляре, бригадире ватаги отделочников, друге моего деда и нашем соседе в маленьком тбилисском дворе. О том, как они стали соседями можно прочитать тут:
http://luukphi-penz.livejournal.com/55498.html
Помню, как душными летними вечерами Семен и мой дед выносили во двор три табуретки: две, чтобы плотно на них усесться, а третья для нард, в которых оба были великими мастерами. Я немедленно пристраивался рядом. В игре я не понимал почти ничего, но наслаждался названиями выпавших цифр: «дубара», восклицал один, «беш дорт» отвечал второй, «панджу се» звучало слева, «шеш як» - справа. В зависимости от соответствия цифр намерениям игроков интонации изменялись драматическим образом. Чистейший театр.

Семен Лазаревич со своей бригадой был востребован на стадии отделки важнейших городских объектов не только (а может быть и не столько) потому, что обеспечивал высокое качество, не слишком сильно отклоняясь от сроков. Главным было то, что он вовремя и щедро платил «наверх», отнюдь не забывая о себе и своих ребятах, и делал это легко и непринужденно. Но чтобы деньги отдать, их нужно было сначала получить. Для этого завышались объемы работ и категории качества. Всеми этими инструментами Семен владел в совершенстве, не преступая неписанных запретов. Ведь известно, что у каждого безобразия должны быть свои приличия.

Однажды, в разгар отделочных работ в гигантском здании Филармонии, прибывает в Тбилиси с проверкой комиссия из министерства культуры СССР. Филармония один из важнейших культурных объектов города. Высокая комиссия прибывает туда в сопровождении функционеров ЦК и Совета Министров, а там их поджидают Начальник строительного управления, и Главный инженер, и Архитектор и, где-то в глубине в тени, Семен Лазаревич. Руководители строительства распинаются перед проверяющими, и тут выясняется, что в комиссии есть человек, понимающий в строительстве толк и задающий неприятные вопросы. Известное дело, старший прячется за младшего, а младший выдергивает из тени Семена.
«Что же это у вас, дорогой мой, делается? У меня в Москве квадратный метр отделки стоит пять, ну, максимум, шесть рублей, а у тебя, я видел смету, аж восемь!»
А Семен Лазаревич, нисколько не смущаясь, а чего смущаться честному работяге, отвечает: «Извините, не знаю вашего имени и отчества, дорогой товарищ, и не знаю, как у вас в Москве работают, а вот мы используем самые последние достижения советских ученых, чтобы получить высочайшее качество и поддержать нашу науку. И пусть это не дешево, но мы идем на это для общей пользы.»
«Какие же это новые разработки вы используете?»
«Извольте: Уайт-спирит, КМЦ, ПВА, Эпоксид, ЧИВ, многое другое, всего сразу и не упомнишь...»
Комиссия удалилась. Оставшиеся тихо и напряженно обменивались впечатлениями. Минут через сорок прибегает главный инженер. Рад - радешенек!
«Ну, Слава Богу, обошлось! Уехали довольные на банкет. Молодец, Семен. А что это за материал, незнакомый мне, ты назвал? ЧИВ! Я такого не припомню.» Семен, конечно, начальнику тут же все и разъяснил: «ЧИВ – это чистая вода! Сами знаете, нам без чистой воды никак нельзя.»
Буривух

"Евгений Онегин" в постановке Римаса Туминаса


Давно я не видел такого захватывающего спектакля, как «Евгений Онегин» Вахтанговского театра в постановке Туминаса. Совестно использовать такие пафосные слова, но именно восторг явственно и неоднократно ощущался. Представление протяженное – 3.5 часа, и насыщенное необыкновенно - на сцену выходят не менее 30 актеров. И все действие сопровождается непрерывным потоком неожиданных поворотов, раздвоений, трюков, гэгов. Появляются герои, которых в романе нет, но которые совершенно органично вписаны, например, гусар в отставке с функцией рассказчика (В. Симонов), или филигранно сыгранная Е. Крамзиной бессловесная калека-странница с крошечной домброй, комментирующая мимикой и музыкой происходящее.

Или вдруг на сцене появляется великолепная Ирина Купченко и читает «Сон Татьяны» дуэтом с голосом Смоктуновского, звучащим с колосников. Автор нигде не полемизирует с Пушкиным, но он разбивает наше привычное представление о романе. Ну вот, например. Все мы помним, что:

«В чертах у Ольги жизни нет.
.............................................
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна...».

Но ведь это слова Онегина, человека недоброго и на все готового, чтобы позлить товарища и тем развлечься. Так вот у Туминаса Ольга (М. Волкова) прелестная девушка с очень живым овальным, а совсем не круглым лицом. И Ленский, поглядев на луну и сравнив с ней милую рожицу своей избранницы, убеждается, что Онегин мелет вздор.

Или вот: «Но я другому отдана и буду век ему верна», это говорит Татьяна (Е. Крегжде) в нервном разговоре с Онегиным. И всем нам кажется, что только чувство долга удерживает Татьяну возле генерала. Но ведь Татьяна другой тип женщины. И режиссер разыгрывает бессловесную сценку. Татьяна, сидя на кушетке, достает с полки банку с вареньем, ложку и начинает есть. Появляется генерал, делает круг по сцене и садится рядом. Поглядев на него, Таня достает другую ложку и дает ему. Генерал охотно пробует. И вот, кульминация! Таня своей ложкой зачерпывает варенье и кормит с нее мужчину, а он свою ложку с вареньем подносит ей ко рту, и она ее принимает. Он с удивительной нежностью проводит рукой по ее щеке, а она целует эту руку.

Это она выбрала этого мужчину, и их привязывает друг к другу глубокая симпатия и нежность. Здесь, конечно, есть и оттенок дочернего отношения . Ведь у Тани уже нет отца. Но не станет же она все это растолковывать Онегину! Проще и понятнее сказать о долге.

А вот еще, Ленский (он ведь из Геттингена приехал) дарит своей невесте немецкую штуковину – аккордеон. Ольга в восторге надевает его на себя и не расстается с ним, наигрывает и напевает.

Но вот сцена злополучных именин. Онегин начинает волочиться за Ольгой. Показано это одним движением. Онегин кладет руку на клавиатуру аккордеона на уровне Олиной груди и перебирает клавиши. Это выглядит так сексуально, что нет сомнений в оскорблении, нанесенном Ленскому. И здесь режиссер отсылает нас к сцене с флейтой в Гамлете. Там принц говорит, что тот, кто не умеет играть на простом инструменте, созданном для этой цели, вряд ли сумеет вовлечь в свою игру человека. А здесь Онегин касанием нескольких клавиш доказывает, что ему доступен и инструмент и человеческая душа.

Такие примеры можно множить и множить.

Отличная музыка, костюмы, балетные вставки вслед за текстом романа. Все сплетено, интересно и неожиданно. А весь задник сцены - это зеркало, но зеркало темное и слегка подвижное. И когда оно двигается, кажется, что наклоняется и колеблется сцена. Так может быть все, что происходит на сцене, происходит в зазеркалье. Может быть, постановка не отражение русской жизни, как писали о романе, а ее мистическое воплощение?

Смотришь, не отрываясь и обо всем забывая. Представление втягивает в себя. Пушкинский стих пронизывает и обволакивает. Он звучит так естественно, как если бы по-другому вообще не говорили бы.

Не могу сказать, что мне понравилось все. Была пара мест, когда действие можно было бы и подсократить. Были неоправданые притормаживания. Но это, практически, не испортило впечатления. Очень хочется посмотреть постановку еще раз. Уверен, что упустил немало вкусностей.

Буривух

Утренник Рубиной и Герштейн

Недавно были мы на утреннем представлении, которое давали Дина Рубина и Лариса Герштейн (Как выразилась Лариса: «Две вполне самодостаточные тетки»). Дина читала свою : «Воскресную мессу в Толедо», а Лариса по ходу чтения пела песни на слова Лорки и других испанцев.

По чести говоря, я не большой поклонник нынешней Рубиной, уж очень много в ее последних романах самолюбования. А вот 15- летней давности роман «Последний кабан из лесов Понтеведра», по мне, так очень даже был хорош. Так что на утренник я пошел ради испанских песен. Но уже самая первая песня, спетая Ларисой, совершенно меня отвлекла от дальнейшего чтения/пения. Спела она «Танец» на слова Лорки, но спела на «неправильные» слова!

Тут надо вернуться, страшно сказать, на 50 лет назад. Где-то в 62 или в 63 году приезжал с гастролями к нам в Тбилиси блистательный чтец Вячеслав Сомов с программой «Испания в сердце». Бог мой, как же он был хорош! Высокий, стройный, в безупречном концертном костюме, он читал и показывал испанскую поэзию в сопровождении великолепного гитариста А. Кузнецова. Я не случайно написал «показывал», Сомов не танцевал, он двигался скупо, но необыкновенно выразительно. Не зря он несколько лет играл главную роль в знаменитом испанском спектакле Театра Красной Армии «Учитель танцев», дублируя великого Зельдина. Вот на этом-то вечере я услышал в первый раз Лорку. Его стихи, и «Танец» среди них, буквально впечатались в сознание. Читал Сомов эти стихи в переводе Инны Тыняновой.

В глубине севильских улиц
пляшет Кармен вечерами,
Кармен пляшет с дерзким взглядом
и седыми волосами.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!

В волоса вплелся змеею
желтый луч, скользя сквозь тени,
Кармен пляшет и мечтает
о любви иных мгновений.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!


В тишине пустынных улиц,
в глубине уснувших зданий,
в андалузском сердце снова
бродит боль воспоминаний.

Девушки, уйдите,
окна затворите,
не глядите!

И этот чеканный рефрен повторялся с различной длины паузами, совершенно неожиданными и таинствено преображающими смысл куплета.

А Лариса спела совсем другое:


 




Танцует в Севилье Кармен



у стен, голубых от мела,



и жарки зрачки у Кармен,



а волосы снежно-белы.




   Невесты,



закройте ставни!




 Змея в волосах желтеет,



и словно из дали дальней,



танцуя, встает былое



и бредит любовью давней.




   Невесты,



 закройте ставни!




 Пустынны дворы Севильи,



и в их глубине вечерней



сердцам андалузским снятся



следы позабытых терний.




   Невесты,



закройте ставни!




С таким вот плоским рефреном.

Позже я сообразил, что это перевод Гелескула, который ближе к источнику и считается классическим, но мне –то нужен был тот Сомовский текст...

Вобщем, удовольствия я от всего этого действа не получил никакого, но и утверждать, что концерт был нехорош, не могу. Скорее это я был нехорош этому концерту.

Буривух

"Лавка старьевщика" в Культурном Центре

Очень давно нам хотелось послушать Александра Дова, а тут он давал в Иерусалиме концерт «Лавка старьевщика», ну, мы и пошли. К залу «Гармония» на Гилель подошли почти за час до начала концерта,  а ведь в этом же дворе находится Музей Искусства Итальянских Евреев, где мы никогда не были. Подошли, а музей открыт до девяти часов вечера. Добро пожаловать! Экспозиция небольшая, но очень интересная. В одном из залов размещается, вся как резной ларец, маленькая итальянская синагога начала 17 века, в других выставлены разнообразные отличной работы серебряные предметы, вроде блюд, кубков, наверший свитков, коробочек для благовоний. Великолепные шитые шелками, серебром и золотом ткани, просто глаз не оторвешь. И, наконец, самое трогательное, два десятка брачных договоров  (ктубот), писанных тушью на изукрашенном пергаменте, с четко различимыми именами женихов, невест, их родителей и свидетелей. Эти договора относятся к концу 17, первой половине 18 веков. Приятно было убедиться, что итальянские евреи в тот период не бедствовали.

Воодушевленые всем увиденным, мы отправились на концерт. И тут потихоньку начали скисать. Как и было заявлено, исполнялись забытые или полузабытые бардовские песни 30-40 летней давности. Намерение воскресить их может и благородно, но беда в том, что чаще всего песня забывается просто потому, что была неудачной. Поэтому заметная часть исполняемых вещей, хоть и была незнакомой, но оказалась совершенно не интересной. А несколько отличных вещей были хорошо знакомы, вроде Цыганки-Молдаванки Матвеевой. Кроме того, у бедняги Дова, что-то было не в порядке с горлом в этот вечер. Он кашлял, пил воду, опять кашлял. Нам больше всего хотелось, чтобы уже прекратилось это мучительство с пением, и больной человек добрался бы до дома, попил горячего чая и лег спать.

В «Лавке старьевщика» ничего интересного не обнаружилось, а вот в ларце итальянских евреев нашлось немало жемчужин.

Буривух

Лариса Герштейн и Марк Эпельзафт в Латруне

       Концерт в память 30-й годовщины смерти Высоцкого давали  в Латруне Лариса Герштейн и Марк Эпельзафт. Ну, о Марке говорить нечего, он не профессионал. Лариса представляла его, как одного из лучших исполнителей Высоцкого, спорить не хочу, но и сказать ничего хорошего об его исполнении не могу. Лариса же напротив была и непринужденно профессиональна и профессионально непринужденна. Но и она в первой половине концерта мне не показалась.  В основном, она исполняла песни Окуджава и как бы старалась их драматизировать. Придыхания, растягивания мелодической фразы, излишнее акцентирование, ну, лишнее все это.

Но во второй половине концерта, с того момента, как она спела: «Мой конь притомился, стоптались мои башмаки», а потом, еще лучше, «На мне костюмчик серый, серый»,  что-то изменилось… Тут отступление от темы. Я уже как-то писал об Иерусалимском литературном клубе, который собирался раз в неделю в Мишкенот Шеананим в первой половине 90-х.

http://luukphi-penz.livejournal.com/21170.html 

Мы туда попали совершенно случайно, а потом на протяжении года, а то и больше, приходили туда еженедельно. Все там было замечательно. И эманация этого волшебного места, и состав людей, приходящих на посиделки, и темы сообщений и бесед, такие далекие от шоковой реальности того периода нашей жизни. Вела этот клуб Лариса Герштейн - низкий ей за это поклон. Иногда она приносила гитару и тогда пела нам две - три песни, обычно под конец собрания. Боже мой, как же тогда звучал для нас ее Окуджава. Я человек отнюдь не экзальтированный, но тогда эти песни даже не обещали, они мистическим образом нам гарантировали, что все наладится, что мы выживем, успокоимся, увидим небо и море, и наши дети будут нас любить, когда мы состаримся.  И вот сегодня на концерте, когда после «Серого костюмчика» пелись «Виноградная косточка» и «Музыкант», я почувствовал, что пришли мы сюда не зря. Лариса поет Окуджаву почти так, как она пела его тогда, и мы почти те же, что были тогда, и опять нам обещано будущее и что-то хорошее в нем.