Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Буривух

Версия

А инопланетяне? Как же столько говорить о коронавирусе и не упомянуть пришельцев! А ведь скорее всего они эту заразу и принесли. Вы можете мне сказать, что глупости это, что никаких инопланетян никогда не Земле не было, и доказали это серьезные ученые уже раз сто. А я вовсе человек не ученый, но следы пришельцев наблюдал лично. Велено было мне врачом гулять. Гуляю я по пешеходным дорожкам нашего городка, а дорожки эти пропущены под обычными улицами с помощью туннельчиков бетонных вот таким образом.

Проходов этих много, и в одном из них замечаю я вдруг очень странные дыры. Диаметр каждой дыры 10 сантиметров и глубина такая же. И расположены эти дыры по кругу вот так.



Каждый, кто вешал дома зеркало там какое или карнизы, знает, каково это сделать в хорошем бетоне дрелью дырку диаметром в несчастных 6 или 7 миллиметров. А здесь без специального оборудования не обойтись, но смысла-то в этих дырках никакого нет, чтобы сюда оборудование тащить и фрезы дорогие тратить. А раз для нас смысла нет, значит и сделать это могли только существа, у которых смысл совсем не людской, точно пришельцы. Всего таких дыр в стенках штук шестьдесят, а самый интересный комплект вот этот:


Понаделали они дырок, а потом самый умный решил, что надо бы скрыть свои следы. Раздобыли цемента и попробовали дыры замазать. Дудки! Поняли, что не получится и скрылись. Так что считаю доказанным, что инопланетяне имеют место быть, а значит и вирус коронный могли занести к нам. Может и не со зла. Может это продукт их жизнедеятельности, например.

Буривух

Про курочку Рябу

Жили-были дед да баба. И была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко. Яичко не простое - золотое. Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила. А мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Делать нечего. Собрал дед скорлупки золотые, потянули они грамм на сорок, и пошел в сельмаг. Прикуплю, думает, на ужин яичек, хамона аль ветчинки пармской, сыру какого-нибудь, может пекорино с трюфелем или золотого стилтона. Водочки опять-таки. Серый гусь давеча хорошо пошел. Бабе чего-нибудь, вон жаловалась, что у нее ланкома, которым на ночь мажется, на донышке осталось.  Пришел дед в лавку, а магазинщик, гад брюхатый, говорит: «Нет, дед, мне твое золото нафиг не нужно. Может ты убил кого из-за него. Иди в банк, там, слышал, скупают золотишко. А ко мне приходи с бумажками». Делать нечего, поехал дед в банк. Наплел, что нашел золото в отцовом сундуке. «Нет проблем, - говорят, - мы только пробу уточним и тут же заплатим. У нас все по-честному. Приходи часика через два». Приходит дед, а его уже два мусорка ждут. Под локотки берут, пройдемте, мол, в участок. И продержали деда в камере дней двадцать и каждый день на допрос таскали. «Откуда взял, да кто тебе это золото дал?» А дед свое гнет: «В папашином сундуке» Они ему: «А мы сундук на экспертизу отправили, там и следов золота нет!» А дед свое: «Лежало на дне в газетку завернутое, а газетку ту я выкинул». Через две недели привели к деду в камеру двух ученых. Толкуют эти ученые ему про аффинаж и про водку царскую и говорят, что такого золота на свете быть не может. Говорит им дед: «Я много чего за свою жизнь пробовал, но царской водки мне пить не пришлось и слова этого нехорошего никогда не слышал. Объясните мне по-нашему, по-русски, чего от меня хотите-то». Ну, объяснили ему, что золото его чистоты невиданной, никто никогда такого золота не получал. И долг деда перед родиной и наукой отечественной сказать, откуда он его взял. Но не сломился дед, стоял на своем, понимал, что, если скажет правду, только хуже будет. Отпустили деда под подписку о невыезде. Сказали, что дело не закрыто и в любой момент могут его забрать уже всерьез, поскольку, судя по всему, он контрабандист и фальшивомонетчик, осталось только доказать это. Приходит дед домой, а дома разор полный. Три раза избу шмонали. Забрали два лэптопа, бабкину таблетку и обе мобилы. И подпись взяли, что не будут дед с бабой выходить в социальные сети до особого разрешения. Баба говорит, продукты вот кончились, а без мобильного я и заказ-то сделать не могу. Сижу голодная третий день. Дед и баба плачут, а курочка кудахчет: "Не плачь дед, не плачь баба. Я снесу вам яичко другое, не золотое, а простое".
Буривух

Время и пространство



На первом курсе физфака попалась мне книга искусствоведа Владимира Турбина «Товарищ время и товарищ искусство». Книга ошеломляла свободой изложения, отсутствием штампов и всяческой ершистостью. Содержание ее было мне не вполне понятно, но одну из центральных идей я бодро взял на вооружение. Ах, как же это было здорово в разговоре с однокурсницей о какой-то книге или фильме небрежно сказать: «Ну, ты помнишь, конечно, что в гносеологическом аспекте искусство первично по отношению к науке!» Девичьи ресницы распахивались, на личике появлялась сложная гримаска сомнения и вопроса. «Ну, это же известное дело, - продолжал я, - сколько сотен лет  безвестные художники на стенах пещер рисовали круги прежде, чем появилось настоящее колесо? Художественные формы мышления предшествуют научным».  Должен заметить, что на консерваторских девиц, с несколькими я был хорошо знаком, эта тирада никакого впечатления не производила. Вроде шума ветра за окном.

С тех блаженных времен прошло полвека. И надо же, месяц назад в Брюгге я получил подтверждение моим давним пижонским выступлениям. На одном из зданий гильдий находятся старинные часы.

Часам более двухсот лет. Они намного старше Эйнштейна. А на их циферблате представлена в чистом виде идея пространственно- временного континиума. Если бы меня спросили, когда я делал это фото, который сейчас час, я бы ответил норд-норд-ост. И, взгляните на часы, был бы прав.

Боже мой, где те девочки с физфака, кому сейчас интересны битвы «физиков» с «лириками», кому показывать это фото?

Буривух

О восьмистишии Мандельштама

В тридцатых годах прошлого века Мандельштам создал цикл «Восьмистишия». Одиннадцать коротких стихов – поэзия в концентрированной форме. Содержание этих восьмистиший не вполне внятно и является предметом дискуссий, в которых порой принимают участие люди, к поэзии прямого отношения не имеющие. Вот и мне захотелось поучаствовать. Сегодня поговорим о моем самом, самом...
Вот оно:

В игольчатых чумных бокалах
Мы пьём наважденье причин,
Касаемся крючьями малых,
Как лёгкая смерть, величин.
И там, где сцепились бирюльки,
Ребёнок молчанье хранит,
Большая вселенная в люльке
У маленькой вечности спит


Есть мнение (http://7iskusstv.com/2015/Nomer2/Shragovic1.php), что первые четыре строки навеяны дискуссией о причинности в квантовой физике. Но мне кажется, что все восемь строк вращаются вокруг тайны/таинства рождения человека. Но давайте сначала. Что же это: «игольчатые бокалы»? Вот традиционное изображение Х хромосомы в процессе митоза – деления (https://studfiles.net/preview/2870433/).
Похоже на бокал в разрезе? Очень похоже! А петельки спирали не производят ли впечатления игольчатости? Мне кажется, что производят! Мог ли Мандельштам видеть подобное изображение хромосомы? Известно, что Мандельштам биологией активно интересовался. И него есть стих, посвященный Ламарку, который ввел в оборот само слово «биология. Хромосомы были открыты в последней четверти 19-го века, а в самом начале двадцатого была выявлена их функция в хранении и переносе наследственной информации. В 1933 году Томас Морган получил нобелевскую премию «за открытия, связанные с ролью хромосом в наследственности» и как раз в том же году Мандельштам начал писать это восьмистишие. (Окончательный вариант датирован 1935 годом.) Но почему эти бокалы чумные? В данном случае речь не идет о переносе болезни. «Чумной» имеет в просторечьи значения шалого, дурного, безумного и т.д. Игольчатый бокал, несомненно, нечто дурное, но, главное, из этих бокалов нам предлагают пить «наважденье причин». У «наваждения» множество смыслов, но для нас самые важные это «морок», «соблазн». Поэт говорит нам, что изучение строения хромосом, феномена наследственности может нести в себе соблазн применения простых причинно-следственных связей там, где действуют лишь вероятностные законы. Там, где принципиально невозможно предсказать, будет ли дитя гения конгениальным отцу или вырастет полным ничтожеством. Впрочем, и само изучение строения хромосомы, выявление ее структуры кажется  автору маловероятным. Все наши инструменты – это «крючья», которыми мы касаемся «малых, как легкая смерть, величин». Действительно, единичный носитель наследственности – ген имеет размеры порядка десятков нанометров. В первой половине 20 - го века  инструментов для изучения объектов такой величины просто не было. Несмотря на такие размеры генов, мутация даже в одном из них может привести к смерти зародыша и, конечно, никакой смерти легче этой и представить себе невозможно.
Переходим ко второму четверостишию.
Но вот, минуя науку, в милой игре происходит сцепление бирюлек – оплодотворение. И появляется ребенок – маленький человек. Но известно, что каждый человек, даже такой крохотный, это целая вселенная. И спит эта «большая вселенная» в люльке – женской матке. А беременная женщина - олицетворение  вечности, ибо благодаря ей вечно воспроизводится род людской.


А теперь побейте меня камнями!
Буривух

О глубокой пропасти

Мне кажется, что одной из причин развала великого и могучего СССР была все углубляющаяся пропасть между моралью государственной и моралью индивидуальной. Мораль официальная требовала ставить  на первое место интересы, правила и законы государства, а реальные люди в реальных обстоятельствах поступали часто так, как им казалось правильным.
Вот два совсем разных сюжета на эту тему:

На нашем закрытом предприятии должна была пройти военная приемка  некоего изделия ХА1. Наш отдел передал его в опытное производство, но, видно, передал недоработанным. На производстве количество годных не превышало 20%. Отложить военную приемку или провалить ее означало лишение всего института премии. А премия была серьезная – дополнительная месячная зарплата. Все прокрутилось, как по нотам. В нарушение всех инструкций производство передало 10 коробок  с тысячью  ХА1 в них к нам в отдел. Мы проверили все и заполнили две коробки  двумястами хороших изделий и восемь коробок сплошным браком. Затем коробки вернулись на завод и были вновь упакованы, как только что изготовленные. Перед военным представителем были выставлены все десять коробок. Начальник отдела, который участвовал в приемке, подтолкнул хорошую коробку к военпреду. Прикормленный предприятием майор не стал кобениться. Приемка пришла отлично. Институт получил премию. Конечно плохие ХА1 к Заказчику не попали. Они как-то внечувственно затерялись при пересылке. А через два месяца завод без проблем выпустил и поставил Заказчику доработанное изделие.

На защите моей диссертации, посвященной разработке неких особенных полупроводниковых приборов, присутствовал член ученого совета, профессор, известный грузинский математик. Он сразу после Университета, совсем молодым оказался в сталинских лагерях, где просидел десять лет. И там в Сибири  он разработал некую математическую теорию, которую полностью держал в голове. Когда он вернулся домой, то первая часть этой теории была им через год защищена как кандидатская диссертация, а через три года он, записав все, что придумал за долгие годы, защитил докторскую.
Когда я закончил свой доклад, он сказал с места: «Ты там величину Δ приблизительно оценил, но ведь можно было представить этот параметр как простую рекурсивную функцию и получить точное значение». До этого момента, клянусь, я понятия не имел о существовании рекурсивных функций и стоял, не зная, что ответить. Диссертация была зарублена. В этот момент профессор перешел на грузинский и сказал, обращаясь к секретарю: «Это замечание не записывай. Карги бичиа*. Я голосую «за»». Встал и ушел. Ученый совет проголосовал «за» единогласно.

*Хороший парень
Буривух

Не родись счастливым...

Вот недавно  я жаловался в комментах на свою плохую память. Мол, почти ничего не помню из своей университетской жизни, а одна из другинь попеняла мне: «Нечего, мол, кокетничать, раз пишешь, значит помнишь». Следуя по тропинке этой мысли, я вдруг действительно вспомнил одного моего университетского товарища, ужасная судьба которого должна быть извлечена из забытья.
Познакомились мы с Леней через неделю после начала занятий в Университете. Он был популярен, как никто. Золотой медалист, все вступительные экзамены на физфак сдал на  пятерки – таких было   немного. Но не это, конечно, было главным. Леня был поразительным, невероятным рассказчиком. Он начинал незаметно какой-нибудь бытовой фразой, мгновенно перебрасывал ее в пятое измерение, и вот начинал извергаться водопад  фантасмагорического завораживающего повествования. Леня точно чувствовал меру, поэтому на пике восторга слушателей рассказ обрывался, всегда недоведенным до развязки, всегда в обещании новых еще лучших экспромтов.
Все обещало парню блестящее будущее. Он был единственным внуком  деда –  известного ученого, недавно избранного в действительные члены АН Грузии. Его мама была ученым секретарем в каком-то академическом журнале. Жили они в собственном доме в верхнем Ваке – старом аристократическом районе Тбилиси. Помню, как после многократного просмотра «Великолепной семерки»  Леня оборудовал во дворе своего дома площадку с деревянным щитом, в который мы неутомимо, хотя и неумело бросали самодельные ножи. Эти упражнения кончались, когда его очень симпатичная мама выносила для нас на открытый балкон поднос с хачапури и кувшин лимонада.
У Лени все шло прекрасно до четвертого курса, когда началась специализация. Общих лекций у нас уже не было. Он выбрал геофизику, которая примыкала к работам его деда. Я занялся физикой твердого тела, так что мы почти не встречались. Но, конечно, я слышал, что у Лени возникли проблемы с лабораторными работами.  Ему не удалось в срок защитить дипломную работу, пришлось брать академический отпуск. Поговаривали, что он начал выпивать. Через год Леня наконец-то защитился, и его немедленно приняли в академический институт. Деда уже не было, но друзья деда всячески Лене покровительствовали . Предполагалось, что еще через год он поступит в аспирантуру и двинется по академической леснице. Но ничего из этого не получилось. Через год Лене пришлось уйти – работать в коллективе он почему-то был не в состоянии.
Дальше все покатилось по наклонной. Леню устраивали на какие-то работы, но он там не удерживался, пил, лечился, опять начинал пить. В один из периодов просветления он начал  писать фантастические рассказы. Какие-то были напечатаны в провинциальных антологиях. Много позже я разыскал эти рассказы в Интернете.  Ничего, ничего от тех устных, вскипающих беззаботной фантазией и веселостью рассказов юного Лени в них не было.
Однажды Леня женился. Его избранницей была проститутка, с которой Леня был знаком три дня. Он решил, что они смогут друг друга спасти. Интеллигентнейшая ленина мама была в ужасе. Она запиралась в своей комнате и старалась не выходить из нее без крайней необходимости. Но все это продолжалась недолго. Девица забрала из квартиры все украшения, столовое серебро, пару картин Гудиашвили и исчезла навеки. В ее уходе совершенно помутившийся умом Леня обвинил, конечно, свою мать.
Кончилось все  ужасно. В приступе белой горячки Леня зарезал маму, единственного человека в мире, который все еще его любил. Он и себе нанес ножом несколько неглубоких ран. Его вылечили, поместили в закрытую психиатрическую лечебницу, где он и угас через несколько месяцев.
Ну, и каков же вывод из этой печальной истории? Уж и не знаю, что ответить... Ну, вот, например: «Не стоит завидовать счастливым людям. Счастье - опасное состояние».
Буривух

Семен Лазаревич все разъяснит...

Вот еще одна история о Семене Лазаревиче Мизрахи, известном в городе маляре, бригадире ватаги отделочников, друге моего деда и нашем соседе в маленьком тбилисском дворе. О том, как они стали соседями можно прочитать тут:
http://luukphi-penz.livejournal.com/55498.html
Помню, как душными летними вечерами Семен и мой дед выносили во двор три табуретки: две, чтобы плотно на них усесться, а третья для нард, в которых оба были великими мастерами. Я немедленно пристраивался рядом. В игре я не понимал почти ничего, но наслаждался названиями выпавших цифр: «дубара», восклицал один, «беш дорт» отвечал второй, «панджу се» звучало слева, «шеш як» - справа. В зависимости от соответствия цифр намерениям игроков интонации изменялись драматическим образом. Чистейший театр.

Семен Лазаревич со своей бригадой был востребован на стадии отделки важнейших городских объектов не только (а может быть и не столько) потому, что обеспечивал высокое качество, не слишком сильно отклоняясь от сроков. Главным было то, что он вовремя и щедро платил «наверх», отнюдь не забывая о себе и своих ребятах, и делал это легко и непринужденно. Но чтобы деньги отдать, их нужно было сначала получить. Для этого завышались объемы работ и категории качества. Всеми этими инструментами Семен владел в совершенстве, не преступая неписанных запретов. Ведь известно, что у каждого безобразия должны быть свои приличия.

Однажды, в разгар отделочных работ в гигантском здании Филармонии, прибывает в Тбилиси с проверкой комиссия из министерства культуры СССР. Филармония один из важнейших культурных объектов города. Высокая комиссия прибывает туда в сопровождении функционеров ЦК и Совета Министров, а там их поджидают Начальник строительного управления, и Главный инженер, и Архитектор и, где-то в глубине в тени, Семен Лазаревич. Руководители строительства распинаются перед проверяющими, и тут выясняется, что в комиссии есть человек, понимающий в строительстве толк и задающий неприятные вопросы. Известное дело, старший прячется за младшего, а младший выдергивает из тени Семена.
«Что же это у вас, дорогой мой, делается? У меня в Москве квадратный метр отделки стоит пять, ну, максимум, шесть рублей, а у тебя, я видел смету, аж восемь!»
А Семен Лазаревич, нисколько не смущаясь, а чего смущаться честному работяге, отвечает: «Извините, не знаю вашего имени и отчества, дорогой товарищ, и не знаю, как у вас в Москве работают, а вот мы используем самые последние достижения советских ученых, чтобы получить высочайшее качество и поддержать нашу науку. И пусть это не дешево, но мы идем на это для общей пользы.»
«Какие же это новые разработки вы используете?»
«Извольте: Уайт-спирит, КМЦ, ПВА, Эпоксид, ЧИВ, многое другое, всего сразу и не упомнишь...»
Комиссия удалилась. Оставшиеся тихо и напряженно обменивались впечатлениями. Минут через сорок прибегает главный инженер. Рад - радешенек!
«Ну, Слава Богу, обошлось! Уехали довольные на банкет. Молодец, Семен. А что это за материал, незнакомый мне, ты назвал? ЧИВ! Я такого не припомню.» Семен, конечно, начальнику тут же все и разъяснил: «ЧИВ – это чистая вода! Сами знаете, нам без чистой воды никак нельзя.»
Буривух

Легенды и жизнь

Ничего-то я о нынешнем Тбилиси не знаю. Но в далекие времена моей молодости в этом городе происходили события удивительные, неожиданные и даже чудесные. Так вот, именно в Тбилиси открылся в 1960 году первый в стране НИИ, в названии которого красовалось слово «кибернетика». Подумать только, всего 7 лет назад  в московском журнале  была напечатана статья «Наука современных рабовладельцев», где «кибернетику» клеймили и высмеивали, а тут вдруг НИИ. И директором этого Института сразу стал Академик. В ту пору он был только кандидатом наук, но всем окружающим было понятно, что его восход на академический небосвод - это вопрос не долгого времени. Академик был Личностью! И одной из граней этой Личности была способность и желание окружать себя талантливыми, разносторонними и вообще блестящими людьми. Очень быстро ареопаг НИИ во главе с Академиком сообразил, что «кибернетика» - это очень красивое слово, но под нее денежных договоров не выбьешь. Было принято решение, что основным направлением деятельности НИИ будет создание ОПТИЧЕСКОЙ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНОЙ МАШИНЫ (ОВМ). Обратите внимание: 1960 год, еще нет световолокон, первый твердотельный лазер будет представлен через год, нет никакой элементной базы для реализации логических функций, никакого представления об оптической оперативной памяти, а эти блистательные безумцы говорят о  сверхбыстродействующей ОВМ. Но идею удалось продать, и закипела работа. Группа талантливых людей с харизматичным уверенным в себе лидером способна на многое. С самого начала все проекты были сориентированы на нужды военных, ведь именно там водились настоящие деньги.
Ходили легенды о том, как Академик водил по Институту визитеров в генеральских формах. Быстрым шагом впереди ведомых он заскакивал в лабораторию,  находил какой-нибудь подходящий предмет, черную коробку с вылезающим из нее пучком проводов  или крупную вакуумную лампу, поворачивался к входящим, поднимал руку и шепотом начинал: «А вот здесь мы добились», -  голос крепчал -  «десять», -  еще громче,- «в двенадцатой степени». И никаких объяснений, и резкий разворот, и движение в следующую комнату. Однажды Академик водил по Институту маршала в полной маршальской форме со всеми регалиями. Зашли они в комнату, где для планируемой установки крупного прибора ломали перегородку. «Что эта тут у вас?», - брезгливо спросил маршал. Ни на секунду не замешкавшись, Академик ответил: «Да вот вчера неумеха-лаборант возился с мощным лазером и вырезал дыру в стене. Сейчас пытаемся заделать». Затем он втянул носом воздух и сказал: «Все еще пахнет озоном. Пойдемте-ка отсюда.»
Лаборатории Института работали. Разрабатывались разнообразные оптические устройства. Заключались договора. Значение Института и лично Академика в республике росли. И он использовал свои возможности вовсю.  Для сотрудников выбивались квартиры и зарплаты. Институт приобретал уникальное оборудование. Достаточно сказать, что первый электронный микроскоп в Тбилиси был установлен именно здесь. Академик стал доктором физ-мат наук.
Все, что вы прочли до сих пор - это всего лишь введение к легенде о том, как Академик, который был хоть и не простым, но хорошим человеком, погубил, совершенно того не желая, другого хорошего, но простого человека. У этой легенды есть несколько версий, я излагаю самую яркую.
Было это в году 1975, а может годом раньше, может и позже.  Как-то в Москве, куда он наезжал чуть не ежемесячно, Академику рассказали, что вот работал тут отличный конструктор корпусов электронных устройств, ну просто гений. Но проект кончился, у парня семья, а квартиры в Москве нет. Беда! Академик никогда не забывал, что конечной целью деятельности его Института была ОВМ, но ведь она не может быть без корпуса. Он попросил разыскать Конструктора. Поговорил с ним и понял (а на это он был мастак), что перед ним не просто профессионал, но человек творческий. Не вдаваясь в детали, Академик сообщил Конструктору, что ему, Конструктору, может быть выпадет великая честь войти в Историю, создав корпус первой в мире Оптической Вычислительной Машины. И тут же не долго думая, он пригласил его на работу, пообещав прописку и квартиру. Через пару недель Конструктор появился в Институте. Его немедленно оформили, как и было обещано, ведущим инженером и положили вполне приличный оклад плюс премиальные, выделили отдельный кабинетик с кульманом.  Академик бегло с ним поговорил о будущей машине и предложил на первом этапе познакомиться с работой подразделений. Не прошло и трех месяцев, как Конструктору была выделена трехкомнатная квартира, в которую он торжественно ввез жену с дочкой. Более того, жене конструктора помогли устроиться на работу, а дочку определили в хорошую школу. Как по мановению волшебной палочки. Конструктор был счастлив и рвался в бой.
Прошло еще сколько-то времени, и Конструктор совершенно ясно понял, что каждый отдел института занимается собственной тематикой, а вот о будущей машине никто с ним говорить не хочет. Темнят  чего-то. И действительно, к тому времени идея ОВМ несколько выдохлась. Какой-то отдел разрабатывал приборы ночного видения, другой был задействован в тематике дальней радиолокации, третий вообще работал для космической программы. Все было засекречено. Конструктор разумеется тоже получил какой-то допуск к секретным материалам. Постепенно он пришел к выводу, что ОВМ это самый секретный проект Института, и поэтому ему никак не удается найти хоть какие-то исходные данные для начала конструирования. Не то, чтобы он совсем ничего не делал, в каких-то отделах надо было спроектировать коробку фотоумножителя или счетчика фотонов, но все это были сущие пустяки по сравнению с той задачей, которую тогда в Москве поставил перед ним Академик. Тут он начал пробиваться к Академику на прием, что оказалось совсем не просто. График директора был забит на месяцы вперед. Кончилось это тем, что Конструктор буквально подкараулил Академика, и тот вынужден был назначить ему встречу.
«Я не могу понять даже, как должна выглядеть ОВМ, а о том, что нужно вместить внутрь, со мной никто не говорит, помогите!» - воззвал Конструктор. «Ну, снаружи, это я тебе покажу сейчас, мой дорогой», -  сказал Академик. Он порывисто встал и подошел к  нише, образованной двумя книжными шкафами на боковой стене кабинета. «Вот точно в эту нишу она должна поместиться, понимаешь? Высота вот такая» - Академик начал показывать, топорща ладони – «Здесь выступ с клавиатурой, а здесь панель с экранами. Шесть, нет, восемь экранов, я понятно объясняю?» «Понятно», -  пролепетал Конструктор, у которого начало темнеть в глазах ,– «А что же должно быть внутри?». Академик вернулся в свое кресло и неестественно огромным карандашом черкнул на бумаге пару строк. «Иди с этой запиской к моему Заму по науке, он все устроит». Через пару дней Зам, спокойный,  мрачноватый, очень эрудированный человек, прочитал записку Академика и твердо сказал: «ОВМ обязательно будет построена, но не в этом году и не в будущем, я думаю, лет через 15 -20.  Это не значит, что для вас нет работы. Нам не хватает места для лабораторий, сделайте мне план нашего подвала, попробуем что-то там разместить.»

Конструктор был простым парнем из российской глубинки. Так что реакция на истинное положение вещей у него была вполне естественная. Через некоторое время стали замечать, что Конструктор появляется в Институте в некотором подпитии, а потом он и вовсе стал пить по-черному. Пришлось его уволить. Еще до увольнения жена с дочкой уехали из Тбилиси к родителям жены. Произошел какой-то невнятный обмен квартиры, и Конструктор вдруг превратился в бомжа. Последний раз его видели ранним утром на Дезертирском рынке, где он за стакан водки и тарелку хаши разгружал фуры с овощами.

А Зам оказался провидцем. Ровно через пятнадцать лет, в 1990 году, был представлен первый макет ОВМ, только создали его не в тбилисском НИИ, а в Bell Labs. Настоящего же конкурентоспособного оптического компьютера нет до сих пор, и  скептики утверждают, что никогда и не будет.
 
Буривух

Премия, от которой не отказались

Много лет работал я в НИИ при Заводе, который производил интегральные схемы (ИС). Схемы эти, размером в несколько миллиметров каждая, формировались на огромных кремниевых пластинах, так что на одной пластине помещались сотни одинаковых ИС. Затем на специальном автомате каждая ИС проверялась, и  те, которые были негодными,  автоматически помечались красной кляксой.  Далее пластины разрезались по границам ИС. Бракованные ИС выкидывались, а хорошие распаивались в специальные позолоченные корпуса, герметизировались и отправлялись потребителю. Проверка схем была узким местом производства. В конце квартала, чтобы выполнить План, этот участок должен был работать в три смены, но рабочих не хватало, и туда постоянно посылали в ночную смену сотрудников НИИ.  Увернуться от этого наказания было никак невозможно – от своевременно поставленной продукции зависела квартальная премия всех работников и Завода, и НИИ. А премия эта на нашем закрытом предприятии обычно равнялась месячной зарплате.

Однажды, в конце квартала случилось ужасное! Замотанная вконец заводская девочка положила по ошибке коробку с пластинами, на которых была сформирована ИС 1А1, на полку для ИС 2Б2. Естественно, что эти ИС начали проверять по программе, предназначенной для другой ИС. Автомат метил красными кляксами схему за схемой, так что вся пластина покраснела. Заводской оператор прекрасно знал, что на пластине бывает 3-4 красные точки, ну, никак не больше десяти. Увидев сплошь красную пластину, он бы остановил процесс и обратился  к мастеру участка. А институтским девочкам, которые отбывали постылую барщину в  ночную смену, было на это наплевать. Они вообще плохо понимали, что происходит: брали хорошую пластину, устанавливали ее в измерительный автомат, через десять минут вытаскивали пластину, полностью автоматом загубленную, и ставили в автомат следующую пластину. Утром, когда  начальник участка понял, что несколько тысяч годных ИС безвозвратно забракованы, у него случился сердечный приступ, но дело-то было не в нем. Дело было в премии, вернее в  лишении премии, которое грозило всем, от директора до уборщицы. Приближался конец квартала. Для его успешного завершения необходимо было поставить эти несколько тысяч ИС заказчику, но выполнить это до конца квартала было никак невозможно.

И тут "умные головы" нашли изобретательское решение неразрешимой проблемы. В НИИ при заводе выполнялись десятки различных  научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ (НИОКР), и у каждой работы был свой бюджет. Завод предложил руководителям всех НИОКР немедленно написать «Обоснование» для срочной закупки  этих самых ИС.  Составить это Обоснование  в рамках аристотелевой логики было невозможно, так как разработчикам новых ИС не могут быть нужны стандартные ИС в большом количестве, но... какая-то чушь была сформулирована. «Просьбу» Института немедленно удовлетворили, каждый руководитель НИОКР (и я в том числе) получили коробки с сотнями аккуратно отмаркированных корпусов, внутри которых была пустота. (Эти муляжи были необходимы в случае какой-либо ревизии сверху). Деньги с баланса Института перешли на баланс Завода.  Возможности руководителей НИОКР купить что-то, действительно необходимое для работы, свелись к нулю,
НО ПРЕМИЯ БЫЛА СПАСЕНА.


А заказчику тех злосчастных ИС  направили письмо о том, что данная партия ИС была затребована для выполнения важнейшего приоритетного государственного проекта, и свой заказ он получит через пару недель.

И ведь что интересно. Все участники "заговора" настолько были уверены, что выплатить премию работникам (ну и себе, конечно) важнее всего остального, что никаких жалоб или доносов по начальству не было. Так что безобразие это всем сошло с рук.
Буривух

Мемуар №7, в котором мне не до шуток совсем!

Давным - давно писал я свою диссертацию. В аспирантуру МИЭТа в Зеленограде меня не приняли – завалили на Истории Партии, так что делал я диссертацию вольным соискателем на основе своих работ в закрытом НИИ Полупроводников. Была у меня форма №2 допуска к секретным материалам и, естественно, для диссертации я использовал материалы из своих секретных отчетов, по темам нашей лаборатории. 
В один совсем не прекрасный день вызывают меня в Первый Отдел. Встречают меня там наш куратор КГБ и незнакомый мрачный тип в штатском.  С ходу нападают: «Как Вы могли не сообщить нам о контактах с иностранцем? Вы были обязаны!»  А я дурак-дураком стою, ничего не понимаю, мучительно вспоминаю, с кем контактировал, но ничегошеньки такого на ум не приходит, не встречался я с иностранцами, хоть убей! «Не морочьте нам голову,- говорят, - Вы что не знали, что Ваша мать ездила в Москву?».  Жил я в то время отдельно от родителей, но, конечно, знал, что мама была недавно в Москве. Кажется, ездила купить шубу и встретиться с какими-то родственниками.  «Вы хотите убедить нас, что не знаете, что Ваша мать встречалась с гражданином Канады и была у него в номере в гостинице Интурист? О чем они беседовали?» Объясняю, что понятия не имею ни о каких гражданах Канады, а о разговорах с ними тем более. «Идите,- говорят, –  и хорошенько подумайте обо всем, а мы с Вами вскоре встретимся.»
Вечером еду в родительский дом и узнаю следующее. У мамы есть дядя, родной брат моей бабушки, растрелянной немцами на Украине. Этот дядя уехал из России в начале Первой Мировой Войны за 10 лет до рождения мамы. И вот совсем недавно он каким-то образом маму нашел, а она его единственная племянница, и он приехал в Москву специально, чтобы с ней познакомиться, а мне ничего не рассказывали, чтобы меня не беспокоить, а дядя никакой не шпион, а мирный торговец рубашками из Монреаля.
Через несколько дней вызывают меня в Первый отдел опять. Рассказываю я им всю эту историю, на что мне возражают, что трудно поверить в мою неосведомленность, что во всем этом просматривается злой умысел и попытка скрыть, что мой вопрос будет рассмотрен, где положено и, вероятно, меня лишат допуска к секретным материалам, так что продолжать работу в этом НИИ я не смогу.
Ухожу на ватных ногах, ночь не сплю, утром иду на работу, как на казнь, но ничего не происходит. Назавтра все тихо. Проходит неделя, вторая – ничего. Ну, работаю и диссертацией опять занимаюсь, чего уж тут. Через два месяца еду на конференцию в Киев, там у меня  давно был заявлен большой доклад, уже и тезисы напечатали. На проходной в Институте, где проходила конференция, предъявляю справку о допуске к секретным материалам, а меня не пропускают. «У Вас, - говорят, - третья форма допуска, а на этой конференции могут присутствовать только те, у кого не ниже второй.»
Как третья?! Была ведь вторая!!! И никто не предупредил, а сам я даже не посмотрел, что в справке написано-т
о. Это получается, что я автор доклада, который слишком секретный, чтобы я мог его прочитать!!! Ну и хрен с вами. В гостиницу меня поселили, три дня я гулял по солнечному Киеву, пока другие сидели в душных залах. А когда вернулся и возвращал эту злосчастную справку, начальник Первого отдела сказал мне мрачно, что следовало бы Вас, конечно, лишить допуска и выгнать за Ваше вранье, да тут за Вас поручились.
И только через полгода, на каком-то корпоративном пикнике,
наш зам. директора, блистательный Рафаэль Ираклиевич Чиковани, чье княжеское происхождение было очевидно даже тому, кто
никогда в жизни ни одного князя не видел, небрежно мне сказал:  «Тобой интересовались какие-то там, так я поручился, что ты не подведешь!»
Так закончилась эта история, а диссертацию мне пришлось написать заново, исключив все материалы из моих отчетов, которые стали теперь  для меня слишком секретными.
И ничего, защитился с Божьей помощью!