Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Буривух

Несимметричный орнамент. Часть II

                                                                                                                                               В соавторстве с ottikubo

Нынче ночью я проснулась и вспомнила с отчаяньем, что мне уже тридцатый год. Мысли стали метаться от одного предмета к другому, и куда ни кинутся – всюду катастрофа. Жизнь почти закончена, а я бездетна и бесталанна. И даже заболеть не вправе, потому что матушка только мной и жива. Я села на кровати и, как научил папенька, глубоко вздохнула три раза. После третьего выдоха, особенно медленного и спокойного, дрожь в руках унялась. Не включая электрического освещения, накинула на плечи шаль, прошлась босиком по ковру спальни и устроилась в кресле. Теперь по методике следовало разложить мои тревоги на составляющие – как в физике Краевича разлагают результирующую силу по двум перпендикулярным направлениям.

    Collapse )
Буривух

Университетские истории

Профессор университета славного города Саутгемптон, что на самом юге Англии, имел несчастье в ЧАСТНОЙ беседе с коллегой сказать, что, к его глубокому сожалению, чернокожие студенты непригодны к инженерному делу, а вот немцы прирожденные инженеры. Коллега немедленно доложила о деталях беседы администрации вуза. Были проведены соответствующие слушанья, по результатам которых профессора обвинили в расизме и уволили.
Какая знакомая цепочка: неудачное высказывание в частном разговоре – донос – арест лишение работы. А мы говорили: «Свободный мир, свободный мир...»

Совсем другая история. В одном университете на западе США  работает молодой  профессор родом из экваториальной Африки, кажется, Ганы. По какой-то программе он оказался в США, закончил университет, написал несколько серьезных статей и книгу – толковый обзор, которым пользуются его коллеги по всему миру. Стал бы он профессором к сорока годам, если бы цвет его кожи не был столь черным, вопрос не заслуживающий внимания. В США большую часть времени профессора университетов занимаются написанием заявок на исследования. Эти заявки рассылаются в различные фонды, которые рассматривают заявки и либо выдают гранты на проведение исследований, либо отказывают. Гранты - это кровь академической жизни: прибавка к зарплате, возможность иметь докторантов, покупать материалы и оборудование. По статистике грант выдается на одну из восьми – десяти заявок. И вот замечает наш талантливый африканец, что его заявки удовлетворяются много чаще, чем заявки его белокожих коллег. И ему становится ясно, что статус чернокожего профессора может быть предметом торговли. Он подключается в качестве соавтора к заявкам двух или трех белых профессоров - друзей. Друзья получают гранты, проводят исследования, пишут отчеты, статьи и доклады. Естественно, его включают соавтором. В результате он нынче звезда университета по количеству публикаций, индексу цитирования и прочим академическим достижениям.
И что? О чем это я? Наверное, о том, что «жизнь такова, какова она есть, и больше – никакова!»
Буривух

Выбор тропинки...

М...да, ну и деньки! Каково это было Нетаниягу выбирать между войной с вечным врагом и перемирием с ним на неопределенный срок? И пожинать потом все последствия своего выбора. Впрочем, может для людей такого калибра проблемы вовсе нет. А вот для меня выбор - это всегда проблема, а уж если от него зависит будущее мое и моей семьи...

Это случилось через год после приезда в Израиль. Жили мы на съемной квартире в Нетании. А Нетания не то место, где специалист по топологии микроэлектронных схем мог бы найти работу, так что и денег, понятно, не было. Но, видит Б-г, я старался хоть как-то устроиться. И вот в Бар-Иланском университете меня приняли на годичный курс подготовки учителей физики для старших классов. Со стипендией! Занятия начинались 30 октября. «Явка, - было мне сказано, - обязательна. А если не придете, ваше место немедленно займет другой. У нас желающих три человека на место!» Тут надо сказать, что я за пару месяцев до этого подал некий проект в Иерусалимский технологический институт. Ответа долго не было, и вдруг звонят: «Ваш проект привлекательный, но необычный для нас. Вы должны пройти собеседование с проректором по науке. Он примет окончательное решение. Проректор сможет встретиться с вами утром 30 октября».             

«А нельзя ли встречу как-нибудь отложить, на следующую пятницу, например?» - мямлю я в ужасе от сгущения возможностей.

«Никак нельзя, - приветливо отвечают, - на днях проректор улетает на месяц в США, а захочет ли он с вами встречаться через месяц... Большой вопрос!»

И что же делать? Учитель в школе – гарантированная зарплата и пенсия, надежное положение в обществе, но работа мне не знакома, да и ежедневное общение с учениками и коллегами может превратиться в пытку. Не силен я, прямо скажем, в искусстве общения.

А проект в Институте? Это максимум полтора года на мизерной зарплате, а потом полная неизвестность. Зато работа интересная. Могут появиться и статьи, и патенты. А могут и не появиться.

Утром 30-го октября после бессоной ночи я поехал в Иерусалим. И хотя мой проект через три года превратился в небольшой завод, кормивший и меня, и еще человек тридцать почти четырнадцать лет, пока не разорился, недели такой за эти беспокойные годы не было, чтобы я не вспоминал об упущенной возможности стать учителем.


Со вздохом припомню, годы спустя,

Как чаша весов в равновесье застыла:

Тропинки скрестились в лесу, и я —

Пошел по заброшенной. Может быть, зря…

Но это все прочее определило.


Сто лет назад написал эти строки Фрост. Всего 35 слов (в оригинале) понадобилось ему, чтобы выразить все то, что хотел сказать я, и много, много больше.

Буривух

По законам или по понятиям?

Советская власть даже в самые свои вегетарианские времена обращалась со своими подданными исключительно запретами и предписаниями, предполагающими безоговорочное подчинение. Соответственно, подданные, отнюдь не диссиденты (мы и слова-то такого тогда не знали), а напротив, вполне себе обыватели- конформисты, изобретательно находили способы эти запреты и предписания нарушать, а то и извращать...

В 1984 году, во времена позднего Андропова, проводилась всесоюзная кампания по повышению дисциплины труда. Предприятие, на котором я тогда работал, представляло собой два огромных корпуса, разделенных обширным двором. В одном из корпусов размещался завод и НИИ при нем, а в другом -- многочисленные службы, дирекция и столовая. И вот, для сокращения количества
праздношатающихся по двору, в каждом из корпусов оставили только один выход во двор и на этот выход поставили вахтеров. Сотрудник, которому нужно было по делам попасть в другой корпус, должен был оформить у начальника отдела пропуск. Этот пропуск предъявляли вахтерам, а при возвращении его отбирали. Дирекция собирала пропуска, раскладывала их по отделам и требовала объяснений у тех начальников, которые выписывали много пропусков. А что же сотрудники? Конечно, теперь каждый, получив пропуск, быстренько делал то, что нужно было сделать, а затем кайфовал, находясь в законной командировке. Он обходил своих знакомых, обсуждал международную ситуацию и последние футбольные новости, встревал во все перекуры, заглядывал в приемные начальства, чтобы поприветствовать секретарш. Часика через два можно было и вернуться на рабочее место. Двигающихся по двору действительно стало несколько меньше, а вот блуждающих без дела по корпусам и отвлекающих занятых людей от работы стало много больше.
Дурость эту отменили через неделю после смерти Генерального Секретаря.

В 1985 году нашему сыну исполнялось 6 лет, и его надо было отдавать в школу. Да вот беда, еще весной в школы пришло постановление принимать только тех детей, день рождения которых окажется не позже 31 августа. А наш мальчик родился в начале ноября. И хотя он был хорошо продвинут, умел читать и считать, никто даже разговаривать с нами не хотел. Было очень жалко терять год. И тут выяснилось, что в одну из школ нашего района назначен директором мой хороший товарищ. Я пришел к нему за советом, а он сказал, что нарушить постановление он не может, но может не заметить изменения даты в Свидетельстве о Рождении ребенка. Я помчался домой и изменил год рождения с 1979 на 1978, что было очень легко, но дату рождения, записанную словами, изменить было невозможно. Сына приняли, а его метрику директор держал в своем сейфе, от греха подальше. Примерно через полгода меня срочно вызвали в школу. Оказалось, что директор ждет комиссию, которая будет проверять всю школьную документацию. «Я не могу им предъявить эту метрику, - нервничал мой товарищ, – и не могу ее скрыть». Я забрал метрику домой и после нескольких тренировок превратил с помощью бритвы преступную восьмерку в почти девственную девятку. И все кончилось хорошо.

В поселке мясокомбината можно было купить свежее мясо, которого никогда не было в магазине. Икру привозили в молочных бидонах с Каспия. На любой стройке у охранника можно было купить мешок цемента или пару десятков кирпичей. Я и многие мои товарищи давали частные уроки физики и математики. Для автоинспектора в правах была заготовлена купюра. В больнице надо было заплатить нянечке за смену постельного белья.
Жизнь рядового гражданина была криминализирована насквозь запретами, указами и постановлениями, не обходя которых существовать было почти невозможно.
Только уехав из той страны и только через несколько лет, я почувствовал, как это славно не покупать ворованного, не давать взяток и подачек и платить налоги с каждой заработанной копейки.
Буривух

Попутешествуем...

Читаю «Краткий путеводитель по Палестине для туристов - евреев» Издательство «Кадима» Вильно, 1911 год. Повторяю – 1911 год.
Ура! Еженедельно в субботу пароход отплывает из Одессы в Яффо. Время в пути 12 дней, остановки: Константинополь, Смирна, Бейрут.
Есть и другие возможности попасть в Палестину, будет и быстрее и дешевле, но те с пересадками, а этот самый простой. Что касается цены, ну, первый класс не для нас, третьим – на палубе и без питания мы, конечно, ехать не будем, а поедем мы вторым классом за 43 рубля в одну сторону.
(А что это сегодня 43 николаевских рубля? Я сделал простой расчет по золотому соответствию и получилось, что тогдашний рубль близок к нынешним 32 $, то есть цена поездки во втором классе соответствует нынешним 1376 $. Это примерно то, что и мы платим за 12 дней круиза. Сто лет прошло, ребята, а цены почти не изменились. А вы говорите: «Прогресс, прогресс!»)
Запасаемся легкой светлой одеждой и верховыми сапогами, так как до многих мест можно добраться только верхом. Запас хинина обязателен, также неплохо иметь при себе и револьвер. Хотя уверяют нас, что дороги совершенно безопасны, «в некоторых отдаленных местах револьвер придаст путешественнику уверенности в себе». Пароход в Яффо останавливается в миле от берега. Арабские лодки доставят нас в яффский порт за 25 $. В Яффо мы останавливаемся в гостинице Амдурского или Каминицера по цене (вы будете смеяться) 90-100 $ за чистый номер с ванной и завтраком. Можно найти  маленькую гостиницу за 60 $, но нет гарантии, что вы не встретитесь там с клопами. Ну вот, мы устроились, можно пойти погулять, но хорошо было бы дать телеграмму домой. Нет проблем. В центре Яффо почтовое отделение принимает телеграммы в Россию по 8 $ за слово, так что будем краткими.
Все, пошли гулять. В городе 45 тысяч населения, из которых 8 тысяч евреи. Но еврейских учебных заведений непропорционально много: женская гимназия и женское училище, мужская гимназия, училище «Тахкемони» и училище «Альянс», школа для девочек, школа для мальчиков, музыкальное училище, а еще больница, библиотека и проч. На главной улице города можно сесть в омнибус и отправиться на экскурсию в новый еврейский квартал – Тель Авив. Там всего семьдесят домов, но в середине квартала красуется здание Еврейской Гимназии.
Другая экскурсия верхом или дилижансом в Петах Тикву. Это самая большая еврейская колония в Палестине. Население 1500 человек. Люди в основном заняты выращиванием апельсинов. Есть водопровод, школа, аптека, гостиница, большая религиозная школа для мальчиков из бедных семей (Талмуд Тора). В колонии постоянно проживает врач.
На расстоянии одного часа езды от Петах Тиквы расположена строящаяся колония Кфар Саба. Там имеются плантации миндаля и два десятка рабочих, живущих в бараках.
Ежедневно после обеда омнибус из Петах Тиквы отправляется в Ришон ле Цион. Это первая еврейская колония, принятая бароном Ротшильдом под свое покровительство. Здесь центр еврейского виноделия, громадные винные погреба, которые мы сможем осмотреть. В городе 1000 человек населения.  Имеются немецкая почта, школа, детский сад, народный дом, синагога, аптека, есть врач. Тут же находится прекрасный парк, принадлежащий барону.
В часе с четвертью от Ришона находится Реховот. Населения тут всего 600 человек, но имеется гостиница, водопровод, школа, аптека,  врач. Основана колония польскими евреями, которые разбили виноградники, выращивают маслины и миндаль. На плантациях батрачат иеменские евреи, для которых построены специальные домики.

Ну, довольно, устали! Возвращаемся в Яффо, отдохнем и поедем в Иерусалим, если читателям захочется продолжения.
Буривух

Не родись счастливым...

Вот недавно  я жаловался в комментах на свою плохую память. Мол, почти ничего не помню из своей университетской жизни, а одна из другинь попеняла мне: «Нечего, мол, кокетничать, раз пишешь, значит помнишь». Следуя по тропинке этой мысли, я вдруг действительно вспомнил одного моего университетского товарища, ужасная судьба которого должна быть извлечена из забытья.
Познакомились мы с Леней через неделю после начала занятий в Университете. Он был популярен, как никто. Золотой медалист, все вступительные экзамены на физфак сдал на  пятерки – таких было   немного. Но не это, конечно, было главным. Леня был поразительным, невероятным рассказчиком. Он начинал незаметно какой-нибудь бытовой фразой, мгновенно перебрасывал ее в пятое измерение, и вот начинал извергаться водопад  фантасмагорического завораживающего повествования. Леня точно чувствовал меру, поэтому на пике восторга слушателей рассказ обрывался, всегда недоведенным до развязки, всегда в обещании новых еще лучших экспромтов.
Все обещало парню блестящее будущее. Он был единственным внуком  деда –  известного ученого, недавно избранного в действительные члены АН Грузии. Его мама была ученым секретарем в каком-то академическом журнале. Жили они в собственном доме в верхнем Ваке – старом аристократическом районе Тбилиси. Помню, как после многократного просмотра «Великолепной семерки»  Леня оборудовал во дворе своего дома площадку с деревянным щитом, в который мы неутомимо, хотя и неумело бросали самодельные ножи. Эти упражнения кончались, когда его очень симпатичная мама выносила для нас на открытый балкон поднос с хачапури и кувшин лимонада.
У Лени все шло прекрасно до четвертого курса, когда началась специализация. Общих лекций у нас уже не было. Он выбрал геофизику, которая примыкала к работам его деда. Я занялся физикой твердого тела, так что мы почти не встречались. Но, конечно, я слышал, что у Лени возникли проблемы с лабораторными работами.  Ему не удалось в срок защитить дипломную работу, пришлось брать академический отпуск. Поговаривали, что он начал выпивать. Через год Леня наконец-то защитился, и его немедленно приняли в академический институт. Деда уже не было, но друзья деда всячески Лене покровительствовали . Предполагалось, что еще через год он поступит в аспирантуру и двинется по академической леснице. Но ничего из этого не получилось. Через год Лене пришлось уйти – работать в коллективе он почему-то был не в состоянии.
Дальше все покатилось по наклонной. Леню устраивали на какие-то работы, но он там не удерживался, пил, лечился, опять начинал пить. В один из периодов просветления он начал  писать фантастические рассказы. Какие-то были напечатаны в провинциальных антологиях. Много позже я разыскал эти рассказы в Интернете.  Ничего, ничего от тех устных, вскипающих беззаботной фантазией и веселостью рассказов юного Лени в них не было.
Однажды Леня женился. Его избранницей была проститутка, с которой Леня был знаком три дня. Он решил, что они смогут друг друга спасти. Интеллигентнейшая ленина мама была в ужасе. Она запиралась в своей комнате и старалась не выходить из нее без крайней необходимости. Но все это продолжалась недолго. Девица забрала из квартиры все украшения, столовое серебро, пару картин Гудиашвили и исчезла навеки. В ее уходе совершенно помутившийся умом Леня обвинил, конечно, свою мать.
Кончилось все  ужасно. В приступе белой горячки Леня зарезал маму, единственного человека в мире, который все еще его любил. Он и себе нанес ножом несколько неглубоких ран. Его вылечили, поместили в закрытую психиатрическую лечебницу, где он и угас через несколько месяцев.
Ну, и каков же вывод из этой печальной истории? Уж и не знаю, что ответить... Ну, вот, например: «Не стоит завидовать счастливым людям. Счастье - опасное состояние».
Буривух

По дороге...

Пошли мы вчера в Музей Израиля в надежде побывать аж на  трех выставках. Заранее договорились не отвлекаться. Предстояло посмотреть на гравюры и ксилографии Дюрера со товарищи, фотографии и картины Мэн Рея и еще выставку «дегенеративного», по мнению нацистов, искусства немецких экспрессионистов. Но в этом музее не отвлечься совершенно невозможно. Поднимаемся неспешно по центральной аллее к выставочным залам и вдруг справа на площади видим домик. Он меня зацепил с первого взгляда. Дело в том, что я с детства совершенно лишен способности к рисованию. В школе дети рисовали кошек или птичек, а я... И тогда дедушка научил меня рисовать домик. И до сих пор это единственное, что я могу уверенно нарисовать. Представьте себе мой восторг, когда я увидел именно тот дедушкин домик под открытым небом в музее.
Автором домика табличка называет американца Марка Диона. Наверное, и его, когда он был маленьким, дедушка научил рисовать домик, а потом Марк вырос и стал художником, создающем  инсталляции. Он профессор Колумбийского университета, учит студентов, уж не знаю чему. Домик называется «Букинистический магазин» и, если заглянуть в окошки, то можно увидеть множество книг на полках, старинные глобусы, мореходные инструменты, карты и т.д. Вероятно, все это также интересно кому-то, но для меня главным был сам домик, словно материализовавшийся из моих детских рисунков.
Над крышей домика мы увидели какое-то нагромождение палок и, конечно, пошли посмотреть на это. «Это» оказалось таким вот нелепым сооружением из бамбука, связанного цветными веревочками.
Брат
ья Дуг и Майк Стерн строят подобные сооружения по всему миру. Название сооружения: “The strange loop you are”. Внятно перевести его на русский я не смог. Никаких эмоций, кроме раздражения, у меня эта бамбуковая дура не вызвала.
Вот после всего этого мы и пошли смотреть намеченные выставки, но об этом, с Божьей помощью, в другой раз.
Буривух

Нам не дано узнать...

Делай, что должен, а случится, что суждено.

После переезда в Израиль навалилась на нас тьма проблем. Тут и здоровье стариков, и устройство детей, а главное, неопределенность в источниках заработка. Мне без английского и компьютера не устроиться на Интель или Нейшионал Семикондактор, а Ане без английского не быть патентоведом. Как жить дальше? На фоне всех этих проблем мы не сразу поняли, что дела у нашего двенадцатилетнего Старшего совсем не хороши. В Тбилиси был он первым учеником в своем классе, прочно привык к прозвищу «профессор», а здесь он оказался в пятом классе городской школы, где ничего не понимал из-за незнания иврита, но зато полной ложкой хлебал издевательства и даже колотушки. Учебный год закончился, а летом я подрабатывал (5 шекелей за час работы) в  клубе для «русских» детей и там познакомился с симпатичной учительницей иврита из Кишинева, которая рассказала мне о школе-интернате Кирият Яков Герцог в районе Кфар Сабы. Школа эта набирала седьмой класс русскоговорящих детей, которых собирались интенсивно учить ивриту и всем остальным предметам уже на иврите. Проживание в интернате и учеба для свежих репатриантов были бесплатными. Интернат располагался в обширной роще, спальни были на двоих, питание отличное (по крайней мере, по нашим тогдашним представлениям). Все бы хорошо, да вот школа принадлежала к системе образования религиозных сионистов («вязаные кипы» в просторечии). С утра и до двенадцати в ней изучался ТАНАХ, а после перерыва все остальное. Учителя иврита, ТАНАХа и математики были русскоговорящими, о чем и мечтать в то время не приходилось. Хотя Старший никогда в шестом классе не учился, собеседование он прошел легко и был зачислен в школу, да вот беда, идея изучения ТАНАХа его совсем не радовала. В конце концов, мы с ним договорились, что учитывая наше тяжелое материальное положение, он начнет там учиться, но я обязуюсь по первому  требованию его оттуда забрать. На том и порешили. Мы же со своей стороны, чтобы облегчить его пребывание дома, ввели на кухне простейший вариант кашрута, Аня стала зажигать субботние свечи, а я надел кипу.
Проходит три года. Мы уже живем в Маале Адумим. Работаем пристойным образом, хотя и получаем немного. И тут Старший говорит, что больше он не может разрываться между религиозной жизнью в школе и светской дома. Он готов закончить девятый класс там, а потом хочет учиться в обычной школе. Ладно. Заканчивает он девятый класс, и едем мы за его документами, а в школе нам говорят, что документы у руководителя этой системы образования в Тель Авиве, в Мигдал Шалом. С нами хотят там поговорить. Очень удивляемся, едем в Тель Авив. Машины тогда у нас не было, Тель Авива мы не знали совершенно, так что поездка эта сама по себе была Событием, но приехали вовремя. Принял нас исключительно импозантный и харизматичный человек, который объяснил, что мы совершаем громадную ошибку. Что наш сын неординарный мальчик, что из него может получиться ученый раввин крупного калибра, и что мешать этому большой грех. Что мы просто обязаны дать ему учиться дальше в этой системе. Он был так убедителен, рисовал такую перспективу жизни нашего Старшего, что может быть мы бы и уступили, но я обещал сыну забрать его по первому требованию, и мы не поддались на уговоры и выцарапали документы.
Старший легко поступил в одну из лучших светских школ Иерусалима и благополучно ее закончил. Взял в армии отсрочку и поступил в Университет на фармацевтический факультет. В Университете его близким другом стал женатый парень с вязаной кипой на голове. В доме своего друга он познакомился с очаровательной молодой женщиной - художницей и поэтессой, ведущей религиозный образ жизни, и вскоре они поженились. Под ее влиянием Старший опять надел кипу и цицит.
Итак, он не стал ученым раввином, а стал майором медицинских войск, получил вторую академическую степень по управлению медицинскими учреждениями и сейчас работает по специальности на весьма ответственной должности. У него четверо симпатичных ребятишек, и он ведет религиозный образ жизни, который ему очень нравится. А что было бы, если бы мы не устояли и оставили его в религиозной школе?
Буривух

Два сапога - пара!


Учился я когда-то на физфаке Тбилисского Университета. и, конечно, была там у нас Военная Кафедра. На этой кафедре пытались из нас - студентов сделать офицеров - связистов, что в общем получалось у них не слишком хорошо. В рамках этих занятий все мы должны были пройти курс вождения автомобиля и получить соответствующие права. Прошу заметить, что речь идет о 1963 годе. Машин тогда было еще так мало, что на окраинах города мальчишки спокойно играли на улицах в футбол, изредка уступая
проезжую полосу отчаянно гудящему транспорту. Ну, что касается теории вождения, никаких проблем у меня не возникло - экзамен я сдал с первого захода. А вот с практикой...
Учились ездить мы на полуторках. Это был небольшой грузовик горьковского автозавода, копировавший грузовик Форда выпуска 1930 года. Кабина грузовика изнутри выглядела точно так, как на этом фото. Железный изогнутый штырь с оранжевым набалдашником - это переключатель скоростей, а прямой штырь рядом - ручной тормоз. И вот группа студентов прибыла в первый раз на какой-то пустырь, где стояла эта самая полуторка. Каждому из нас следовало сесть на место водителя, опробовать (под руководством инструктора, разумеется) рычаги управления, тронуть машину с места и сделать пару кругов по пустырю. Двое моих товарищей без всяких затруднений задание выполнили, затем в кабину влез я. Инструктор велел мне отжать сцепление и показал, как двигать рукоять скоростей. Я  в свою очередь взялся за эту рукоять и начал повторять движение, как вдруг почувствовал, что рука движется совершенно свободно. Ужас и еще раз ужас. Рукоять скоростей вышла из днища машины и свободно болталась в моей руке. Я так испугался, что попытался засунуть ее обратно и сделать вид, что ничего не случилось, но инструктор взял ее из моих рук, осмотрел место излома и сказал: "Слушай, я тридцать лет вожу грузовики и двадцать лет учу других водить грузовики и ни разу, понимаешь, ни разу такого не видел. Уходи отсюда." Потом он вышел из кабины и сказал другим студентам, ожидающим своей очереди: "Идите домой. Этот... ", -  тут он указал рукоятью, которую все еще держал в руке, на меня и задумался над определением. Не найдя подходящего на русском языке, нашел грузинское: "убедуро сломал мне машину. Когда починю, не знаю!" Хорошо помню ощущение кошмара, охватившего меня. Во-первых, я был уверен, что отца заставят оплатить ремонт, а может и купить новый автомобиль. Во-вторых, было очевидно, что больше меня за руль не пустят, значит прав я не получу, значит меня отчислят из Университета.
День, под предлогом ангины, я провалялся дома, измышляя сценарии один другого хуже, а потом все вошло в свою колею. Конечно, каждый раз, как я попадал в кабину новенькой полуторки и запускал мотор, мне чудилось, что руль вылетает у меня из рук, а сцепление проваливается внутрь, так что дорожное движение я полностью игнорировал,  Права мне, конечно, выдали, но только потому, что кафедра не хотела портить свою статистику успеваемости. После этого я за руль не садился лет двадцать и должен признать, что и сегодня делаю это только по-необходимости, без малейшего удовольствия. И машина для меня сложносочиненный набор железок, а не вожделенное средство мужского самоутверждения.
Поразительно, но примерно в то же время нечто подобное случилось с
тогдаещенемоейженой, которая училась на том же курсе того же факультета. Для девочек военной кафедры не существовало, но у них был обязательный зачетный курс оказания первой медицинской помощи. И там была теоретическая часть, которая Аню - отличницу, комсомолку, спортсменку - нисколько не затруднила, но за ней последовала практика. А в рамках этой практики надо было научиться делать уколы. Аня, как узнала об этом, немедленно заявила, что колоть человека ни в коем случае не будет, но ее успокоили - учить уколам будут на стуле с кожаной подушкой. И представьте себе, все девочки удачно укол проимитировали, и только у одной Ани иголка в подушке сломалась.
Таким образом, наша общность было нам явлена уже тогда, но понадобилось еще 13 долгих лет, чтобы мы ее полностью осознали.
Буривух

Тбилисская история

Соседки звали ее Жозик-джан. Жила она на третьем этаже дома в старом тбилисском дворе на улице имени Клары Цеткин.  В этих домах окна и двери всех квартир выходят на общий балкон. И опоясывают эти балконы все этажи по периметру выходящего на двор фасада, так что жизнь каждой семьи вполне открыта, и хорошие отношения с соседями - проблема экзистенциональная. У Жозик отношения с соседями были сдержанными, но доброжелательными. Разумеется, соседки считали ее сумасшедшей и за глаза называли гиж Жозик. Ну кто еще, скажите на милость, выходил в Тбилиси на улицу летом, когда и так  дышать нечем, в кружевных перчатках и шляпке с короткой вуалью. Настоящее имя ее было Жозефина. У нее было два родных языка: французский и западно-армянский. Родилась она в Париже в семье армянина - профессора Сорбонны и француженки - реставратора гобеленов. Изучала в  колледже средневековые наречия французского. Неожиданно вышла замуж за тбилисского армянина-негоцианта, поставщика предметов роскоши московскому бомонду. Когда тот по делам бывал в Париже, то всегда навещал семью дальнего родственника. Во времена НЭПа жила с мужем в Москве, где легко овладела русским. Родился сын Николя. Перед самым концом НЭПа купец перевез семью в Тбилиси, где у него осталась квартира после  умерших родителей. В 1929, а может 30-ом году поехал муж в Москву продать дом с обстановкой и антиквариатом и... исчез навсегда. То ли сгинул в подвалах ЧК, то ли стал жертвой бандитов или компаньонов, то ли решил начать новую жизнь. Чтобы выжить, Жозефине пришлось заняться переводами. Переводила документы, участвовала во встречах самого высокого уровня, работала и для органов безопасности.  Она консультировала аспирантов, а порой и профессоров с кафедр французского языка разных тбилисских вузов. Сын ее был одноклассником моего отца. Он оказался чрезвычайно талантливым парнем, поступил в МГУ на физфак. Когда я познакомился с Жозефиной, Николай был уже членкором АН, одним из ведущих сотрудников Института физической химии. В Тбилиси он приезжал раз в год на мамин день рождения. Однажды, когда я собирался в командировку в Москву, отец попросил меня зайти к матери своего одноклассника, взять у нее какие-то бумаги и передать сыну в Москве. Меня встретила высокая сухая старуха, не улыбчивая, но в то же время любезная. Комната, в которую я вошел, была уставлена шкафами с фарфором вперемежку с книгами и папками. Между шкафами на стенах чуть не от пола до самого потолка висели гравюры, рисунки и старые фото. В квартире крутилась какая-то черноволосая, смуглая девушка, которую я принял за уборщицу. Встреча эта произошла в году 68 или 69-ом. Девушку, которую я увидел, звали Наргиз. Она была курдянкой. Когда Жозефина почувствовала, что подыматься на третий этаж с кошелками ей все тяжелее, она решила найти себе компаньонку. Из нескольких крутившихся по двору чумазых детей она выбрала симпатичную девчушку лет десяти или одиннадцати и узнала, как ее зовут. Потом она зашла в подвал, где жила эта курдская семья, и увидела  лежащего на диване тяжело больного мужчину, женщину с серым каменным лицом и пятерых оборванных ребятишек. Она забрала Наргиз к себе (а может и купила ее) с условием, что девочку будет кормить, одевать и учить, но девочка будет при ней постоянно. Наргиз могла видеть своих родных, когда выходила за покупками, но ни ее мать, ни сестры не должны были, по условиям сделки, даже подходить к дверям Жозефины.
Так все и пошло. Жозефина сама шила девочке прелестные платья и покупала ей обувь. На хороших хлебах девочка быстро оформилась и стала красавицей. И, главное, уже через полгода они говорили только по-французски. Через год Наргиз читала вслух Жозефине любимые книги на безупречном  лангедойле, но могла при необходимости перейти на лангедок, и обе были счастливы. Старуха обучала девочку и русскому. Немного счета и очень много истории. Наргиз неплохо пела и отлично готовила. Когда девочке исполнилось восемнадцать, Жозефина позвонила знакомому профессору Института иностранных языков и сказала, что пришлет ему свою протеже для зачисления на первый курс по специальности «Французский язык и литература». Наргиз пошла, поговорила, но приняли ее или нет, объяснить старухе не смогла. Через два дня Жозефине позвонил знакомый ей декан факультета романских языков. После положенных приветствий  он сообщил, что профессор К. рассказал ему о девушке с прекрасным французским, но у нее нет аттестата зрелости, она не училась в школе вообще и понятия не имеет, кто такой Некрасов.  «Ах, Жорж»,- сказала гиж Жозик,- «ну причем тут Некрасов, я тоже не знаю, кто он такой, ну и что? Я пришлю тебе эту девушку, и ты сам послушай, как она читает Парни и Марешаля, поговори с ней о друзьях и любовницах Ростана, но если этого тебе будет мало, попроси ее почитать Франсуа Вийона, она его всего знает наизусть. Уверяю тебя, ни одна из твоих аспиранток не сможет прочитать его так, как надо.»
Тбилиси... это Тбилиси!  Декан пригласил ректора на день рождения внука, Наргиз была среди гостей и спела ректору несколько песенок Беранже с теми словечками, которые цензоры безжалостно вычеркивают из печатных листков, но которые старая Жозефина прекрасно помнила. Ректор хохотал до слез. И его личным распоряжением «в порядке исключения» Наргиз была зачислена.
Она старательно училась, латала прорехи в образовании, защитила диссертацию и стала первой в Грузии курдянкой – кандидатом наук. Но все это не важно. Важно, что она поднесла Жозефине последний стакан воды и проводила ее в последний путь, а сын приехал недели через две после похорон и сменил в дверях материнской квартиры замки.