Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Буривух

Было или не было...

Моя бабушка Нехама и две ее сестры в августе 1941 году были расстреляны в районе Каменца-Подольского вместе с тысячами других евреев, а вот ее родители, моя прабабушка Хая Рейзл и мой прадедушка реб Меир Лимончик, спаслись, уехав из СССР до начала войны. Выезд их из страны Советов представляется  загадочным, и разгадать эту загадку мне не удалось.

У Нехамы был родной брат Натан 1903 года рождения, которого близкие звали просто Нюсей.  Семья жила в местечке Орынин, была религиозной и все перипетии первой мировой войны, революции и последующих событий религиозность эту нисколько не поколебали. В 1924 году выяснилось, что Нюсю собираются призвать на службу в Красную армию. Реб Меир, отец Нюси, предположил, что соблюдать субботу и питаться кошерной едой в русской армии не получится, и сделал все возможное, чтобы отправить сына в Америку. Оказалось, что не один Нюся хочет избежать призыва. Выяснилось, что есть проводники, которые знают, кому надо заплатить на этой стороне границы и кому на той стороне, чтобы в заданный час в заданном месте не наткнуться на пограничников. Одной холодной безлунной ночью группа из двенадцати еврейских ребят была благополучно проведена через границу с Румынией по льду замерзшего Днестра, а еще через день все они уже участвовали в утренней молитве в центральной синагоге Бухареста. Пробыл Нюся в Бухаресте аж три месяца. Он хотел получить въездную визу в США, но именно в том году квота для беженцев из СССР была уменьшена с 50000 до 10000, и с мечтой об Америке пришлось расстаться. «Так что же? Прикажете плакать? Нет, так нет!» И Нюся отправился в Канаду, куда визу давали. И вот без гроша в кармане, не зная ни слова на фрацузском или английском и твердо желая остаться религиозным евреем, он оказался в Монреале. Надо было выживать, и он выжил.
Collapse )
Буривух

Несимметричный орнамент. Часть VI

                                                                                        В соавторстве с ottikubo

         За посыльным дверь не успела закрыться, как я распечатала письмо. Да, время этого приятного знакомства вышло, а ведь как жаль... Я зашла в кабинет, закрыла плотно дверь, чего обычно не делаю, вывела на конверте: «Санаторий, князю Петру Сергеевичу Лобанову в собственные руки» и написала:

    «Милостивый Государь Петр Сергеевич! Я абсолютно уверена в том, что Вы человек чести, и потому даже не прошу Вас уничтожить это письмо после того, как Вы с ним ознакомитесь. Ясно, что Вы поступите именно так. Поэтому я намерена писать Вам с предельной искренностью, не выбирая слов и не замутняя то, что хочу сказать приличными эвфемизмами, как это принято у деликатных людей. Я соблюдаю полную учтивость и деликатность по отношению к своим клиентам, поскольку нимало не озабочена тем, чтобы они поняли мои подлинные чувства.
Возможно, я ошибаюсь в Ваших намерениях – что ж – пусть тогда мне будет стыдно. Однако, мне кажется, что Вы действительно любите меня, как и говорите. Более того, Вы не имеете обдуманного намеренья меня соблазнить и предложить мне стать Вашей содержанкой. Верьте мне – я глубоко ценю Ваше уважение. Учитывая разницу нашего социального положения, такую попытку сделал бы на Вашем месте почти всякий. Мне кажется, Ваше чувство ко мне таково, что невзирая на огромное сопротивление семьи и всего общества, Вы намерены сделать мне официальное предложение вступить в законный брак. Я ни в коем случае не могу допустить этого. Было бы нестерпимым и совершенно незаслуженным уроном Вашему достоинству, если бы Вы, потомственный дворянин из именитого княжеского рода, сделали предложение мещанке и получили отказ. А ведь так бы и вышло. Дорогой Петр Сергеевич! Вы человек образованный, чувствительный и остроумный и, разумеется, нравитесь мне. Иного и быть не могло. Мне было приятно Ваше общество. Это чувство замечательно может быть выражено по-английски. Они говорят: «I like him”. Однако любовь – love – нечто другое. Это когда присутствие любимого ощущаешь без участия зрения и слуха – иными чувствами, не знакомыми физиологам. И это присутствие составляет твое счастье. Я любила – я помню. Такое чувство дается не по заслугам и не по правилам – оно чудо.
  Мне придется выйти замуж и в замужестве обойтись одной симпатией, ибо еще одной любви ждать не приходится. Но я выйду замуж за человека, не отягощенного богатством, связями, поместьями и множеством обязательств по отношению к равным, высшим и низшим. Меня бросает в дрожь от мысли о вашем образе жизни, который мне пришлось бы разделить. Я независима и свободна, и останусь таковой, обвенчавшись с человеком образованным, увлеченным своей профессией, лишенным предрассудков и разделяющим мои представления о жизни. Я ненавижу бедность – кажется, кроме безумия и болезни, в жизни нет ничего страшнее ее. Однако и богатство, и связанные с ним обязательства и ограничения, пугают и отвращают меня.
     Прощайте, дорогой Петр Сергеевич! Наша встреча была болезненна для нас обоих. По крайней мере, я рада, что не внесла разлад в Вашу семью, не причинила ущерба Вашим отношениям с родителями, сестрой и бабушкой. Прощайте, голубчик! Будьте счастливы!

Нет необходимости более посещать мой магазин – я вышлю счета за неоплаченные еще покупки на Ваш петербургский адрес

Е. Гордеева-Стасова».

Эпилог
Елизавета Прокофьевна вышла замуж за приват-доцента Петербургского политехнического института и вместе с ним уехала в США по приглашению Бостонского университета. Они намеревались вернуться по истечении контракта, но в Европе бушевала война, потом Россию захватил революционный хаос, сменившийся террором. Возврат стал невозможным. Ни она, ни ее сыновья, побывать в Петербурге не смогли, а быть может и не хотели. Но одна из внучек, увлеченная историей семьи, приезжала в восьмидесятом, и даже съездила в Сестрорецк. На месте салона «Всемъ сестрамъ по серьгамъ» располагался скучнейший магазин канцелярских товаров, где продавались необъяснимые бланки, книжечки каких-то квитанций и бухгалтерские книги. Самым привлекательным предметом в магазине была нотная тетрадь со скрипичным ключом на обложке. И Лиза купила ее из любви и жалости к покойной бабке, которая к пятнадцатому дню рождения подарила ей прелестную золотую брошку в виде скрипичного ключа, усыпанного бриллиантиками.
Петр Сергеевич женился на молодой вдове беспутного князя Дадиани, с которой его познакомила сестра. Семейная жизнь устроилась легко и удобно, но с началом войны он использовал свои связи и добился, чтобы, несмотря на возраст, его приняли в Гатчинскую военную авиационную школу. По окончании курса он был направлен летчиком самолета-разведчика в Авиационный отряд Балтийского флота. Осенью 1915 года самолет не вернулся из очередного полета. Список пропавших без вести пополнился именем князя Петра Сергеевича Лобанова.
Буривух

Несимметричный орнамент. Часть IV

                                                                                        В соавторстве с ottikubo

 Вчера навещала маменьку. Эти визиты отбирают столько времени и сил! Я всегда еду с наилучшими намерениями, а возвращаюсь редко когда не расстроенная и раздосадованная. Каждый раз я прошу маменьку переехать ко мне. Я могла бы заботиться о ней, знать, что ее здоровье благополучно, а в противном случае немедленно принимать меры – врачи в Сестрорецке самые наилучшие. И каждый раз она говорит, что не может жить в глуши без концертов, вернисажей и Мариинского театра. Право, у меня не хватает духу напрямик спросить, сколько раз она бывала в театре с тех пор, как мы живем на два дома. А стоит мне стать понастойчивей, она намекает, что я хлопочу из денежного интереса к квартире, половина которой принадлежит мне по наследству. А если мы не говорим на эту пренеприятную тему, то уж непременно о моем замужестве. И тут маменька не упускает никакой возможности упомянуть мой возраст и отозваться неодобрительно о моем образе жизни. Женихи у нее всегда под рукой. Сорокалетние вдовствующие купцы или непутевые сыновья ее гимназических подруг, так и не женившиеся к тридцати годам. Так что, поцеловав ее на прощание и усевшись в вагоне, я иногда думаю, что ее упрямство в решении жить в Петербурге, хоть и обходится мне недешево, а все же дает спокойствие и душевное равновесие на две недели, остающиеся до моего следующего визита.
  Что говорить, я и сама не забываю о том, что мне нужен муж. И партии возможные встречаются не так уж и редко. Некоторые офицеры, покинув курорт, продолжают писать мне письма месяцами. И пожелай я проявить благосклонность к их ухаживаниям, замужество было бы вполне возможно, невзирая даже на то, что папенька принадлежал к купеческому сословию. И сегодня в магазин заходил господин, проявивший незаурядную осведомленность в искусстве. Высказывал разумные суждения о Венском модерне и даже некоторое знакомство с обществом Сецессион. Трудно было не заметить, что я ему понравилась – есть ли хоть одна женщина, которая не почувствует момент, когда внимание мужчины становится на градус теплее вежливости и предписанного обычаем почтения к даме. Он вернется завтра и, возможно, закажет несколько моих panneau. Очевидно, что Петр Сергеевич человек светский и, может быть, подарив мои плакеты своим знакомым, сделает их модными в Петербурге. Не то, чтобы это изменит положение моего магазина – даже если спрос вырастет, я не сумею делать больше пяти - шести гравюр в месяц. А все же, стань они deficit, мне было бы приятно, да и цену можно бы было поднять.
   Я дождалась возвращения приказчика и отправилась домой обедать. Если бы маменька переселилась ко мне, не надо было бы содержать ее прислугу – моя Настя и кухарка Глаша играючи справились бы с семьей из двух человек. Не пришлось бы оплачивать ее счета на электричество, уголь, дворника и, бог знает, на что еще. Зато у меня не было бы не единого обеда в тишине и по моему собственному вкусу. Господь милостив!

Буривух

Несимметричный орнамент. Часть II

                                                                                                                                               В соавторстве с ottikubo

Нынче ночью я проснулась и вспомнила с отчаяньем, что мне уже тридцатый год. Мысли стали метаться от одного предмета к другому, и куда ни кинутся – всюду катастрофа. Жизнь почти закончена, а я бездетна и бесталанна. И даже заболеть не вправе, потому что матушка только мной и жива. Я села на кровати и, как научил папенька, глубоко вздохнула три раза. После третьего выдоха, особенно медленного и спокойного, дрожь в руках унялась. Не включая электрического освещения, накинула на плечи шаль, прошлась босиком по ковру спальни и устроилась в кресле. Теперь по методике следовало разложить мои тревоги на составляющие – как в физике Краевича разлагают результирующую силу по двум перпендикулярным направлениям.

    Collapse )
Буривух

Часовщик (продолжение 1)

Может и были у Семена сомнения относительно того, как наладится семейная жизнь. Но если и были, исчезли они к исходу первого же месяца. Зося оказалась проворной и умелой, готовила так, что только пальчики облизывать. А уж в постели... Хотя Семен Георгиевич был мужчиной сложения астенического, потребности мужские имел в достатке, так что три или четыре хозяйки веселых домов привечали его по имени-отчеству. Но так хорошо, как с Зосей, ему отродясь не было.  Да, девицей она не была, о чем честно предупредила жениха еще до венчания. Один из сыновей тетушки, с пьяных глаз, овладел девушкой, когда та металась в горячке и оказать сопротивления не могла вовсе. Тетушка, как узнала о беде, сына из дому прогнала, а Зосе деваться было некуда. Но сейчас-то никакого значения вся эта история иметь не могла. Очень хорошо было Семену с женой и днем, и ночью. А с деньгами они решили так: пятьсот оставят на семейные расходы, а на полторы тысячи купят часы. И не жалкие подделки, а отличные часы русской фирмы «Генри Мозер». Именно эту фирму избрали, поскольку Семен Георгиевич был лично знаком с ее представителем в городе. Еще при жизни отца,  они ездили на Никольскую к вальяжному Отто Францевичу, который всегда был очень любезен и угощал их чаем с конфектами. Зосенька запросилась поехать с ним. Она, мол, со своей тетушкой и по магазинам ездила, и каталоги рассматривала, так что все последние веянья моды ей знакомы. По дороге рассказывал Семен жене, что таможенные сборы на готовые часы высоки, а на детали низки. Поэтому все знаменитые часовые фирмы устроили в России сборочные мастерские. У нас делают разве что циферблаты и корпуса. А собирают в эти корпуса механизмы из деталей, что приходят из Швейцарии или Франции. Точно так работает и «Генри Мозер». По приезде Семен представил жену хозяину. Неожиданно она защебетала с милым польским акцентом, вставляя в речь немецкие словечки. Collapse )
В соавторстве с ottikubo
Буривух

Повесть написали...

Тут мы с сестрой ottikubo повестушку написали. Получилось довольно много слов. Пришлось разделить на пять частей. Будем выпускать через день.

                                                                          Часовщик
"Сглазили, сглазили... Да кто ж это тебя, голубчик, сглазил, как не ты сам же себя! Не ты ли говорил в субботу Зосеньке, когда прятали в сейф дамские золотые часики: медальоны и браслеты, что вот, мол, то самое процветание, о котором пишут в газетах, пусть полежит оно в сейфе до понедельника. Загордился! Вот и процветай теперь..."
В стене магазина зияла прямоугольная дыра, витринки с дешевыми часами разбиты и опустошены, что еще полбеды, но ведь взломан сейф, дорогущий сейф английской работы, в котором лежали все золотые и позолоченные вещи. И ни одной пары часов не оставили, хоть бы ошибкой или по рассеянности. В передней комнате магазина толпился народ. Были тут и знакомые: дворник и пристав, и незнакомые, верно, по сыскной части. "Вы, Семен Георгиевич, уж не переживайте-то так. Вон побелели и губы трясутся, - обратился к хозяину магазина пристав, - вещицы ваши застрахованы, слава богу. У нас в грабеже никаких сомнений быть не может. В соседнем помещении ремонт якобы шел. Дом-то старый, и здесь, - указал он на дыру в стене, - когда-то дверь была, да вот заделали ее давным-давно и закрасили. Вы, небось, понятия о ней не имели. Через нее воры и вошли. А сейф вскрыли знатно. Засыпали в проёмец для ключа пороху и подожгли. Умельцы! А вы успокойтесь, коньячку, что ли, глотните, и завтра после полудня занесите в участок список всего украденного, а я подготовлю вам для страховой компании бумагу с полнейшим разъяснением. Мы, конечно, поищем, поспрашиваем, но шансов найти что-то очень мало. По всему видать, серьезные люди вас обчистили. А страховщикам не отвертеться. Не сразу, но заплатят."


Collapse )
Буривух

Дела давно прошедших дней...

По просьбе младших пытаюсь я записать в связном виде семейную историю. О чем-то в детстве рассказывали мне и сестре, о чем-то выспрашиваю у отца и старших родственников. Понятно, что это не столько история, сколько семейная легенда, миф, но вот характер и направленность  этого мифа мне кажутся любопытными. Расскажу три коротких эпизода.

1924 год! Моя бабушка Клара двадцати лет от роду с тяжело больным мужем (моим дедушкой Яковом) и годовалым ребенком (моим отцом) на руках выходят из поезда на вокзале Тбилиси. О том, почему и как они оказались в этом городе, мы сейчас говорить не будем. Итак, они стоят на привокзальной площади. В Тбилиси у них нет ни одной знакомой души. Вечереет. Денег у них очень мало. Видимо, они обсуждают варианты дальнейших действий. И тут к ним подходит Некто, интересуется, кто они и откуда, и чего ждут на этой площади. Выслушав все рассказанное, он сажает приезжих в фаэтон, везет в центр города, расплачивается с возницей и передает подобранную семью организации, которая занимается беженцами. А уж в этой организации их устраивают на бесплатный ночлег в школе и дают талоны на питание. Если бы это было началом романа, мы бы обязательно с этим Некто еще встретились, но в нашей истории он остался ангелом без имени и фамилии, неизвестно откуда появившимся на привокзальной площади и неведомо куда исчезнувшим.

Поселили нашу семью в дровяном сарае во дворе дома бывшей грузинской княгини. Сарай был страшной дырой, без окон, с земляным полом. Продавленная кровать, колченогий стол и пара стульев составляли всю меблировку. А из оборудования присутствовала старая керосинка и керосиновая лампа. Но ведь это была своя крыша над головой. Как должна была отнестись грузинская княгиня к приезжим, совершенно чужим людям, которые заняли ее дровяной сарай и пользуются ее двором, как своим? А вот как! Через пару дней она вышла во двор посмотреть, что поделывают пришельцы. Бабушка как раз варила на керосинке борщ у дверей сарая. Чудный запах стоял над двором. Княгиня увидела свой сарай, превратившийся в жилье, с цветной дорожкой на полу и покрывалом на кровати, (о происхождении этих предметов миф умалчивает), попробовала борщ и тут же предложила бабушке стать у нее кухаркой. (Подтверждаю: бабушкин борщ и через 25 лет, когда я его начал есть, был так хорош, что на него звали гостей.) «Денег у меня нет, - сказала княгиня, - но ты сможешь взять домой две тарелки первого блюда и одну - второго». Бабушка согласилась, и у семьи появился ежедневный гарантированный обед на все то время, которое они прожили в этом дворе.

Когда дед немножко окреп после болезни, он начал искать работу. Город страдал от ужасной безработицы, устроиться на какое-то производство не было шанса. Но руки у деда были хорошие, а семье требовались деньги. И вот он каждый день выходил на «биржу», где собирались люди, готовые взяться за любую работу ради нескольких рублей. Однажды Кто-то пригласил его сделать мелкий ремонт в доме. Дед все прекрасно сделал, а потом они разговорились. И как-то незаметно дед все ему рассказал о себе и своей семье. Через несколько дней Кто-то нашел деда и отвел его в расположение конной дивизии, чей штаб располагался в центре города. Этот Кто-то порекомендовал деда, и его взяли комендантом здания штаба. Тут жизнь семьи изменилась резко. Дед стал получать ежемесячное жалование, его определили на продуктовое и вещевое довольствие. Но самое главное -- через год деду выдали  настоящее жилье – двухкомнатную квартиру. Больше этот Кто-то в жизни семьи не появлялся.

О чем же этот семейный миф? Об ангелах-хранителях или о плодотворности доверия к людям? А может быть об особой атмосфере города? Я несколько раз спрашивал отца, не становилась ли семья жертвой воров или мошенников. Ведь люди на новом месте, без языка и знания местных реалий, так уязвимы. Но ничего такого в семейных преданиях нет. Получается, что жизнь была ужасной, а люди вокруг были хорошие. Интересно...
Буривух

Деньги давай, давай деньги...

Мистер Твистер, бывший министр,
Мистер Твистер, делец и банкир,
Владелец заводов, газет, пароходов,
Решил на досуге объехать мир.

Вот примерно так я представлял себе миллионеров, когда уехал из СССР. В Израиле в первые годы жизни встречаться с миллионерами мне тоже не привелось. Но время шло, наш проект был принят в технологическую теплицу и обязательно высох бы в этой теплице, если бы к концу тепличного года мы не нашли денег на орошение наших идей. Всего-то и нужно нам было для получения пристойного прототипа изделия тысяч двести, конечно, долларов. Начальство теплицы иногда приводило к нам каких-то странных типов, явных махеров, якобы имевших связи с инвестиционными фондами, но ничего из этого не получалось. Конечно, и я, и мои компаньоны задействовали всех своих знакомых в безнадежном поиске инвестора. И вот, однажды, мой дальний родственник из канадской ветви нашего генеалогического древа, позвонил мне и сообщил, что рассказал о проекте знакомому американскому миллионеру, который собирается инвестировать в Израиле. Вроде бы тот заинтересовался и предложил встретиться и вместе позавтракать. Встреча была назначена на 8 утра в холле гостиницы Хилтон. Происходило все это в начале 1995 года. Мы уже разок съездили отдохнуть в кибуцный домик на три дня. Но в гостинице, да еще в Хилтоне... И вот мы с компаньоном и родственником сидим в холле, уставленном столами и креслами красного дерева с интарсией и любуемся огромным букетом цветов в гигантской бронзовой вазе. А вот и Он! Появился парень лет так между тридцатью и сорока, в кипе, ковбойке, джинсах и, что меня поразило, вьетнамках. Высокий, спортивный, широкая улыбка – реклама его дантиста, и иврит с ужасным американским акцентом. А зовут его Джоэль. Извинился, что может уделить нам не более сорока минут, и мы двинулись завтракать. Ну сейчас, когда все мои читатели прекрасно знакомы с меню утренних трапез в пятизвездочных гостиницах от Португалии до Финляндии, мне никак не передать моего восторга и изумления от роскоши оформления яств и явной, подчеркнутой избыточности их выбора. Об попробовать все не могло быть и речи, но я взял незнакомые мне на вид салаты и закуски, мои спутники тоже наполнили тарелки, и мы сели за стол. Тут обнаружилось, что перед Джоэлем имеют место быть только чашка кофе и стакан апельсинового сока. На наше безмолвное изумление Джоэль немедленно отреагировал: «Я никогда не ем по утрам. А вы спокойно завтракайте. Я пока расскажу вам, кто я и чем занимаюсь, а потом вы расскажете о себе и вашем проекте».
Хотя мое внимание делилось между артишоками, запеченными с сыром, и помидором, фаршированным картофельным пюре с анчоусами, удалось понять, что Джоэль несколько лет проработал в Китае, где его фирма занималась телефонизацией одной из самых отсталых северных провинций. Несмотря на огромные трудности, дело пошло, появилась хорошая прибыль. Но Джоэлю надоела жизнь вдали от семьи, надоели перелеты и китайская еда. И он принял комплексное решение - продать свою долю в китайском бизнесе и переехать вместе с семьёй в Израиль. Он хочет, чтобы два его сына и дочь получили бы настоящее еврейское образование, а его деньги начали бы работать на благо Израиля. Его семья пока еще в Нью Джерси, а он разъезжает по стране в поисках подходящего места для жилья и подходящих проектов для инвестирования.
Когда стало ясно, что ничего больше съесть уже не получится, мы налили себе кофе, рассказали о нашем проекте и даже показали под столом, как светятся наши тонкие гибкие нити. Почему под столом? Да потому, что те первые образцы выглядели яркими только в полутьме. Но Джоэль был в восторге. «Как это по-американски, - радовался он, - начать с нуля и получить за пару лет продукт. Ребята, я хочу быть с вами, но мне нужно все обдумать. Через две недели я приму решение и позвоню». Если можно себе представить чистое рафинированное счастье, это то, что я испытывал на выходе из Хилтона.
«А ведь он мог и не пригласить нас завтракать, мог поговорить в холле!»
«Тем более, что он сам не завтракает».
«А ты заметил, как он смотрел на наши нити?»
«А как ему понравилось, что мы сотрудничаем с двумя профессорами?»
«Инвестиция, считай, дело решенное!»
Так мы, перебивая друг друга, тешились успехом всю дорогу до работы.

А денег миллионер не дал. Он позвонил моему родственнику ровно через две недели и сообщил, что наш проект ему не подходит.
Во-первых он не намерен вкладывать деньги на такой ранней стадии существования продукта.
Во-вторых, то, что мы просим двести тысяч, говорит о нашей крайней неопытности. Но если нам действительно нужна такая незначительная сумма, то он советует нам одолжить эти деньги в семье. Он и сам однажды оказался в финансовой яме, но семья собрала ему полмиллиона, и он выкарабкался.
Больше мы с Джоэлем не встречались.

И знаете, я Джоэлю с его семьей совсем не завидовал. У меня тоже семья, что надо. У сестры я мог в любой момент получить тарелку супа, а у дяди салат оливье, до которого тетя была большой мастерицей. Дядя мог еще и посоветовать что-то полезное. Это он рассказал мне, что в деликатесном отделе супермаркета после полудня можно за гроши купить пакет колбасных обрезков, очень свежих и вкусных. Я попробовал – обрезки и вправду были хороши.
Буривух

...и возвращается ветер на круги своя

Красивое число 525, симметричное, а двойка похожа на перевернутую пятерку. Ровно столько лет прошло с 1492 года, когда 31 марта их католические величества Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский опубликовали Гранадский эдикт. В течение трех месяцев все евреи должны были либо покинуть Испанию, либо креститься. Запрещалось брать с собой золото и серебро, включая монеты, а также драгоценные камни. Весь апрель прошел в надеждах, что Исаак Абарбанель, министр финансов, и Абрахам Сениор, откупщик податей, конфидент и кредитор королевы, смогут что-то предпринять, если не отменить, то отложить исполнение эдикта. В середине мая стало ясно, что чуда не произойдет. Цены на недвижимость упали так, что за хороший дом можно было получить осла, а за виноградник - котелок и пару ножей. Люди бросали все и уезжали в неизвестность. Или ломали себя и оставались. Горе заливало еврейские кварталы испанских городов и переливалось за море в Африку, Италию и Грецию.

Я расскажу тут о перипетиях жизни всего одной еврейской женщины, но ведь иногда можно увидеть «огромный мир - в зерне песка», как писал много позже английский поэт.

Еврейские семьи Франко и Гарсия из Севильи давно сговорились поженить своих детей. Франко торговали дорогими тканями. Их юная дочь Нохеми была чудо как хороша. А молодой Алонсо Гарсия был, как и его покойный отец, ювелиром, и лучше их мастерской в Севилье не было. Свадьба должна была состояться в декабре 1491 года, но срочное дело вынудило отца Франко отплыть в Италию, а затем в Грецию, где он заключил несколько очень выгодных сделок. Вернулся Франко в конце апреля. Об эдикте он узнал в дороге, и большая семья начала готовиться к отъезду. Но тут выяснилось, что Алонсо уезжать не собирается. В его мастерской оказался к этому времени большой запас золота, серебра и драгоценных камней, которые невозможно было ни вывезти, ни продать по достойной цене. И Алонсо крестился вместе со всей своей семьей. Франко решили, что договор о свадьбе этим крещением аннулирован, да не тут-то было. Нохеми заявила, что любит Алонсо и наложит на себя руки, если их разлучат. В дом к Франко пришла мать Алонсо и поклялась жизнью своих детей, что отнесется к Нохеми, как к дочери, что Нохеми будет жить до свадьбы в ее доме, Алонсо ее не увидит, пока Нохеми не крестят и не обручат с Алонсо. А потом она отвела мать Нохеми в сторону и прошептала ей на ухо, что зажигает по субботам свечи и произносит благословения, в их доме нет и не будет свинины, а мезузы с дверей она хорошо спрятала и, даст Б-г, когда-нибудь их снова можно будет прикрепить к косякам. И семейство Франко уехало в начале мая. А матушка Гарсия все свои обещания исполнила. Нохеми крестилась (она получила при крещении новое имя, но все продолжали звать ее по-старому), а затем уже в июле было венчание в одном из приделов еще недостроенного, но уже роскошного севильского собора, и маленькая свадьба, на которой присутствовало человек двадцать, все  новые католики, ведь ни одного еврея в стране уже не было, а старые католики на праздники к новым не ходили. Они считали их фальшивыми христианами и не очень-то ошибались.

Прошел год, и у молодых родился сын, которого, конечно, крестили. Все это время Нохеми перед началом субботы переодевалась во все чистое, зажигала свечи и произносила благословения, а в воскресенье шла с мужем к мессе в ближайшую церковь. Алонсо эту двойную жизнь как будто не замечал, но она видела, что походы в церковь его радуют, что он часто после службы беседует со священником, а ее теперь зовет только данным ей при крещении именем Тереза, которое ей совсем не нравилось. Прошло еще несколько месяцев, и Алонсо сообщил Нохеми, что он продал их дом и купил новый, большой и удобный, вдали от бывшего еврейского квартала. Новый дом действительно был хорош, но вот беда, сразу после переезда Алонсо потребовал от Терезы, чтобы она прекратила иудействовать. Никаких суббот, никаких благословений! Он не желает, чтобы их сын слышал этот язык демонов. Они, слава Деве Марии и Господу Иисусу, христиане, а кем они были до того, надо забыть и никогда не вспоминать. И чтобы комнаты она подметала, как все добрые католички, от стен к двери, а не наоборот. Нохеми обещала и выполняла, но ее начала грызть тоска. Наступал вечер пятницы, и все у нее валилось из рук. Она вспоминала, как встречали субботу в родительском доме, и слезы сами собой начинали литься.  Если в это время в доме оказывался муж, пары пощечин было не избежать. «Пусть уж у тебя будет настоящая причина для слез», - говорил при этом он. Однажды Нохеми вспомнила, как мама перед самым отъездом сказала ей, что в случае серьезных неприятностей, она может обратиться к своей старой кормилице-берберке Таназан, и та ей обязательно поможет. Таназан жила в мусульманском квартале, недалеко от их нового дома. Нохеми сказала мужу, что должна навестить свою крестную. Побыв у крестной самую малость, она отправилась к кормилице. Таназан была очень рада Нохеми, кофе и сладости явились сами собой, женщины беседовали на арабо-берберском наречии, принятом в Севильи. Не прошло и четверти часа, как старуха поняла, что дело совсем плохо. «Помочь тебе с мужем я не могу, но если ты захочешь уехать к родным, попытаюсь это устроить». «Но у меня совсем нет денег, - зарыдала Нохеми, - муж дает только на покупку еды». «Вот об этом не беспокойся, твоя мать оставила мне кое-что на такой случай. И не приходи ко мне больше, я сама тебя найду. Только ты уж реши к тому времени, чего ты хочешь».


Прошло два месяца, и Таназан явилась. Она предлагала на продажу редкой красоты гребни и заколки из слоновой кости и носорожьего рога, так что ее сразу провели к хозяйке. И женщины обо всем договорились. Через некоторое время Алонсо собрался по делам в Кордову. В кордовской Меските обновлялся один из приделов собора. Заказ на драгоценные оклады двух икон мог оказаться очень выгодным и престижным. В ночь после его отъезда Нохеми бежала. С ребенком и маленьким мешком. В дальнем, затененном деревьями углу сада ее ждала лестница, переброшенная через стену. Напротив, возле пустующего особняка стоял закрытый портшез. Она села в него. Трое явились из темноты. Двое взялись за ручки портшеза, а третий, ее молочный брат Идир, зажег факел, и они понеслись. Перешли на шаг, только когда пересекли границу мусульманского квартала. Сюда ночью даже альгвасилы со стражниками не рисковали заходить.
А Таназан рассказала соседкам, что к ней приехала из Танжера родственница показать больного ребенка знаменитому севильскому врачу. А еще через пару недель родственница уехала с фальшивыми, но очень хорошо выполненными подорожными бумагами от алжирского бея. Ведь именно в окрестностях города Алжир и проживала обедневшая, но не изменившая обычаям предков семья Франко.

Нет, господа, не мне описывать восторги, слезы, объятия, проклятия и благословения в доме Франко. Не мне рассказывать о синагогальной службе в первую субботу после возвращения Нохеми. Разумеется, никакой проблемы с возвращением к иудаизму у нее не было. К этому времени уже был обнародован респонс (прецендентное решение) одного из великих равов поколения, в соответствии с которым все евреи  Испании, обратившиеся в христианство в те страшные три месяца, считались насильственно обращенными. Проблема была в другом. Считать ли Нохеми замужней женщиной или свободной. И не смог раввин их синагоги принять решение, и обратился он к раби Шломо бен Шимону Дуран (Рашбашу), великому знатоку галахи, с этим вопросом, описав ситуацию так подробно, как только смог. И ответ мудреца был таков: «Нет сомнения, что бракосочетание, заключенное по обычаям язычников и их священниками, не засчитывается в качестве посвящения, даже если все присутствующие на церемонии были кошерными. Ибо не дал он ей кольца или иного дара и не произнес слов посвящения. Здесь не дал он ей ничего, священник лишь благословил их громким голосом и дал каждому из них кольцо. В этом случае, даже если они оба признают, что поженились, их брак недействителен, а женщина свободна».
Вот с этого решения и началась третья жизнь отважной Нохеми. Хочется думать, что она прожила ее счастливо.
Буривух

Поздравляю моих другинь с праздником!

Каждый год к 8 марта в подарок моим читательницам я пишу о какой-нибудь необыкновенной, но мало известной на русской улице женщине. Сегодня это будет еврейка Гликель из Хамельна (1645-1724).
Гликель, дочь богатого гамбургского торговца, в 14 лет вышла замуж за Хаима из Хамельна, который вел торговлю драгоценностями.  У пары родилось 14 детей, из которых выжило 12, что было редким счастьем, по тем временам. Гликель было сорок четыре года, когда скончался муж. Она немедленно взяла управление делами в свои руки. При этом ей удалось существенно расширить рамки бизнеса. Она наладила крупномасштабную успешную торговлю с Лейпцигом, Веной, Амстердамом, Берлином и Парижем. В каждом из этих городов ей приходилось неоднократно бывать. «Ну и что же здесь уж такого необыкновенного?» - спросит моя успешная другиня, и сама посетившая все эти города. «А то, - отвечу я, - что эта женщина написала очень подробные мемуары на основе дневника, который вела всю жизнь». Мемуары написаны на языке идиш образца 17 века. Полного перевода мемуаров на русский нет, но переведены отдельные части. Я предлагаю вашему вниманию отрывок из четвертой главы, без сокращений и правок. По-моему это удивительно интересно.

Между тем наша фирма процветала. Ципоре, моей старшей дочке, было уже почти 12 лет. Лейб Гамбургер, наш родственник, проживавший в Амстердаме, предложил выдать ее замуж за Кошмана, сына Элиаса Клеве, банкира голландского правительства и поставщика голландской армии, да благословенна будет память его.
Муж имел обычай дважды в год ездить в Амстердам. Написав брачному посреднику, что приедет лично посмотреть, как обстоит дело, он выехал в Амстердам на полтора месяца раньше обычного.  Страна тогда вела войну, и Элиас Клеве, бросив свой клевский дом, перебрался с семьей в Амстердам.
Итак, мой добрый муж заключил брачный договор с богачом Элиасом Клеве и записал за дочерью нашей приданое в 2200 рейхсталеров в голландских гульденах. Свадьба должна была состояться через полтора года в Клеве. Муж обязался также выделить 100 рейхсталеров на расходы, связанные со свадьбой.
Когда приблизился ее срок, я с младенцем, которого в ту пору кормила грудью, муж мой, сама невеста – моя дочь Ципора, раввин Меир (сейчас он раввин Фридберга), горничная и слуга – короче говоря, целый свадебный поезд, отправились на свадьбу.
Мы выехали из Альтоны морским путем. Слов нет, какое это было восхитительное путешествие! Наконец. мы прибыли в Амстердам.
До свадьбы оставалось еще три недели, и мы поселились у вышеупомянутого Лейба Гамбургера. Это стоило нам свыше 12 дукатов в неделю, однако мы не жалели денег, потому что за время нашего пребывания в Амстердаме муж заключил много сделок, покрывших половину расходов на приданое.
За 14 дней до свадьбы, мы – а это 20 человек – с музыкой и танцами отправились в Клеве, где нас встретили с почетом и разместили в доме, похожем на королевский дворец. Обстановка во всех отношениях была великолепная. Целые дни мы не имели покоя, потому что то и дело приезжали роскошно разодетые дамы и господа, чтобы поглядеть на невесту. Надо сказать, дочь моя была бесподобно красива.
Начались приготовления к пышной свадьбе. В то время в Клеве находился принц Фридрих. Тогда был еще жив его старший брат, курфюрст Карл, а принцу Фридриху было лет 13. Принц Нассауский Мориц и другие титулованные персоны тоже оказались тогда в Клеве и изъявили желание присутствовать на свадьбе. Естественно, Элиас Клеве, отец жениха, сделал все, чтобы встретить высоких гостей с почетом. В день свадьбы сразу же после свадебного обряда был накрыт стол со всякими роскошными сладостями, лучшими заморскими винами и фруктами. Можете себе представить всеобщую суету и волнение. Элиас Клеве и его родные сами прислуживали знатным гостям. Даже некогда было доставить и проверить по счету свадебные подарки и приданое, как это делается обычно. Свой свадебный подарок – деньги, что давали за дочерью в приданое, – мы зашили в мешочек и запечатали его восковой печатью. Элиас Клеве сделал то же самое, чтобы после свадьбы мы могли проверить сумму.
Когда жениха и невесту повели под свадебный балдахин, оказалось, что в суете забыли написать брачный контракт. Что было делать? Знать уже собралась, и все хотели скорее посмотреть свадебную церемонию. Тогда раввин Меир решил, что следует назначить доверенного человека, который сразу же после венчания напишет брачный контракт. Затем он прочел по книге брачные обеты, и дети были обвенчаны!
После церемонии все видные гости были приглашены в огромную гостиную Элиаса Клеве, где стены были обиты кожей, тисненной золотом. Там уже стоял огромный стол со всякими деликатесами, которыми не побрезговал бы и король.
Моему сыну Мордехаю было тогда три года. Во всем мире не было никого красивей! Мы нарядили ребенка в парадный костюмчик. Все знатные господа ласкали его и, в особенности, принц – буквально не выпускал его ручонки.
Когда почетные гости отведали фруктов, пирожных и отдали должное вину, посуду убрали, и стол был вынесен. Тут в гостиной появились актеры в масках, которые, раскланявшись, принялись показывать свое искусство. Представление завершилось подлинно великолепным «Танцем смерти».
На свадьбе присутствовали и несколько видных сефардов, в том числе некий Мокатта, ювелир, у которого были красивые маленькие золотые часики с бриллиантами. Они стоили не менее 500 рейхсталеров. Элиас Клеве хотел приобрести эти часики у Мокатты, чтобы подарить их принцу. Однако добрый друг, стоявший рядом с ним, сказал ему: «Чего ради? Стоит ли делать молодому принцу такой дорогой подарок? Если бы он уже был курфюрстом, тогда я понял бы и одобрил ваше намерение». Но, стоит заметить, курфюрст вскоре умер, и наш молодой принц стал его преемником. Сейчас он сам курфюрст, и всякий раз после того случая при встрече со своим благоразумным другом Элиас Клеве не мог его не упрекать. Ведь правда: если бы Элиас Клеве в свое время подарил молодому принцу эти часики, тот всегда помнил бы об этом, потому что знатные господа таких вещей никогда не забывают. Ну, что прошло, то прошло, и нечего теперь вздыхать!
Как бы то ни было, молодой принц и принц Мориц, и все благородные и знатные гости распрощались, будучи очень довольными. Никогда ни одному еврею не была оказана такая честь, и свадьба закончилась очень хорошо.
Замечу для любопытных, что приданное в 2200 рейхсталлеров, в пересчете на золотое содержание, сегодня стоило бы около 200 тысяч долларов.