Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Буривух

Часовщик (продолжение 1)

Может и были у Семена сомнения относительно того, как наладится семейная жизнь. Но если и были, исчезли они к исходу первого же месяца. Зося оказалась проворной и умелой, готовила так, что только пальчики облизывать. А уж в постели... Хотя Семен Георгиевич был мужчиной сложения астенического, потребности мужские имел в достатке, так что три или четыре хозяйки веселых домов привечали его по имени-отчеству. Но так хорошо, как с Зосей, ему отродясь не было.  Да, девицей она не была, о чем честно предупредила жениха еще до венчания. Один из сыновей тетушки, с пьяных глаз, овладел девушкой, когда та металась в горячке и оказать сопротивления не могла вовсе. Тетушка, как узнала о беде, сына из дому прогнала, а Зосе деваться было некуда. Но сейчас-то никакого значения вся эта история иметь не могла. Очень хорошо было Семену с женой и днем, и ночью. А с деньгами они решили так: пятьсот оставят на семейные расходы, а на полторы тысячи купят часы. И не жалкие подделки, а отличные часы русской фирмы «Генри Мозер». Именно эту фирму избрали, поскольку Семен Георгиевич был лично знаком с ее представителем в городе. Еще при жизни отца,  они ездили на Никольскую к вальяжному Отто Францевичу, который всегда был очень любезен и угощал их чаем с конфектами. Зосенька запросилась поехать с ним. Она, мол, со своей тетушкой и по магазинам ездила, и каталоги рассматривала, так что все последние веянья моды ей знакомы. По дороге рассказывал Семен жене, что таможенные сборы на готовые часы высоки, а на детали низки. Поэтому все знаменитые часовые фирмы устроили в России сборочные мастерские. У нас делают разве что циферблаты и корпуса. А собирают в эти корпуса механизмы из деталей, что приходят из Швейцарии или Франции. Точно так работает и «Генри Мозер». По приезде Семен представил жену хозяину. Неожиданно она защебетала с милым польским акцентом, вставляя в речь немецкие словечки. Collapse )
В соавторстве с ottikubo
Буривух

Дела давно прошедших дней...

По просьбе младших пытаюсь я записать в связном виде семейную историю. О чем-то в детстве рассказывали мне и сестре, о чем-то выспрашиваю у отца и старших родственников. Понятно, что это не столько история, сколько семейная легенда, миф, но вот характер и направленность  этого мифа мне кажутся любопытными. Расскажу три коротких эпизода.

1924 год! Моя бабушка Клара двадцати лет от роду с тяжело больным мужем (моим дедушкой Яковом) и годовалым ребенком (моим отцом) на руках выходят из поезда на вокзале Тбилиси. О том, почему и как они оказались в этом городе, мы сейчас говорить не будем. Итак, они стоят на привокзальной площади. В Тбилиси у них нет ни одной знакомой души. Вечереет. Денег у них очень мало. Видимо, они обсуждают варианты дальнейших действий. И тут к ним подходит Некто, интересуется, кто они и откуда, и чего ждут на этой площади. Выслушав все рассказанное, он сажает приезжих в фаэтон, везет в центр города, расплачивается с возницей и передает подобранную семью организации, которая занимается беженцами. А уж в этой организации их устраивают на бесплатный ночлег в школе и дают талоны на питание. Если бы это было началом романа, мы бы обязательно с этим Некто еще встретились, но в нашей истории он остался ангелом без имени и фамилии, неизвестно откуда появившимся на привокзальной площади и неведомо куда исчезнувшим.

Поселили нашу семью в дровяном сарае во дворе дома бывшей грузинской княгини. Сарай был страшной дырой, без окон, с земляным полом. Продавленная кровать, колченогий стол и пара стульев составляли всю меблировку. А из оборудования присутствовала старая керосинка и керосиновая лампа. Но ведь это была своя крыша над головой. Как должна была отнестись грузинская княгиня к приезжим, совершенно чужим людям, которые заняли ее дровяной сарай и пользуются ее двором, как своим? А вот как! Через пару дней она вышла во двор посмотреть, что поделывают пришельцы. Бабушка как раз варила на керосинке борщ у дверей сарая. Чудный запах стоял над двором. Княгиня увидела свой сарай, превратившийся в жилье, с цветной дорожкой на полу и покрывалом на кровати, (о происхождении этих предметов миф умалчивает), попробовала борщ и тут же предложила бабушке стать у нее кухаркой. (Подтверждаю: бабушкин борщ и через 25 лет, когда я его начал есть, был так хорош, что на него звали гостей.) «Денег у меня нет, - сказала княгиня, - но ты сможешь взять домой две тарелки первого блюда и одну - второго». Бабушка согласилась, и у семьи появился ежедневный гарантированный обед на все то время, которое они прожили в этом дворе.

Когда дед немножко окреп после болезни, он начал искать работу. Город страдал от ужасной безработицы, устроиться на какое-то производство не было шанса. Но руки у деда были хорошие, а семье требовались деньги. И вот он каждый день выходил на «биржу», где собирались люди, готовые взяться за любую работу ради нескольких рублей. Однажды Кто-то пригласил его сделать мелкий ремонт в доме. Дед все прекрасно сделал, а потом они разговорились. И как-то незаметно дед все ему рассказал о себе и своей семье. Через несколько дней Кто-то нашел деда и отвел его в расположение конной дивизии, чей штаб располагался в центре города. Этот Кто-то порекомендовал деда, и его взяли комендантом здания штаба. Тут жизнь семьи изменилась резко. Дед стал получать ежемесячное жалование, его определили на продуктовое и вещевое довольствие. Но самое главное -- через год деду выдали  настоящее жилье – двухкомнатную квартиру. Больше этот Кто-то в жизни семьи не появлялся.

О чем же этот семейный миф? Об ангелах-хранителях или о плодотворности доверия к людям? А может быть об особой атмосфере города? Я несколько раз спрашивал отца, не становилась ли семья жертвой воров или мошенников. Ведь люди на новом месте, без языка и знания местных реалий, так уязвимы. Но ничего такого в семейных преданиях нет. Получается, что жизнь была ужасной, а люди вокруг были хорошие. Интересно...
Буривух

Хрустальные туфельки

Да, Золушка бежала с дворцового бала, потеряв по дороге одну хрустальную туфельку. Но дальше все было совсем не так, как в известной сказке. Принцу эту туфельку доставили, и он отрядил гонцов, которые объехали всё королевство, но хозяйку туфельки не нашли, никому она впору не пришлась. (Злая мачеха отправила Золушку полоть сорняки в огороде, пока посыльные примеряли туфельку ее  большеногим дочерям.) Прошло два месяца, и однажды в королевство приехала погостить Принцесса из Тридевятого царства, до которой дошли слухи о незнакомке на балу и потерянной туфельке из хрусталя. «Ну что же вы, мой Принц, - сказала как-то Принцесса, - не дадите и мне примерить туфельку, а вдруг это я была инкогнито на балу». Принц отправился в свою спальню, где стояла у его изголовья заветная хрусталина. А Принцесса открыла окно, в гостиной было душновато, поглядела вниз на ров, полный зеленой воды, и уселась в мягкое кресло. А тут и принц появился с туфелькой на бархатной подушечке. Примерять невиданную обувь Принцесса не спешила. Она наткнула туфельку на пальчики ножки в белом чулочке. Полюбовалась ею и вдруг вскинула ногу так, что Принцу предстало  чудное сложение ее бедер там, где  белые чулочки кончались. А хрустальная туфелька? Она сорвалась с ноги, понеслась, искрясь, по дуге, вылетела в открытое окно, плюхнулась в ров, упала на его дно и наполнилась тиной. И никто никогда больше этой диковины не видел.
«Ну, что ж вы молчите, Принц, - рассмеялась Принцесса, - вы же видели своими глазами, что туфля пришлась мне впору. Я жду предложения руки и сердца». Через два месяца, когда все вопросы с приданным были утрясены, состоялась роскошная свадьба. В череде празднеств оказался и бал служащих при дворце. Золушка собиралась пойти туда, но у нее не было ни единого украшения. Сестры сказали, что она испачкает золой их ожерелья, и вытолкали ее на кухню. А Золушке было так необходимо чем-то прикрыть истертый воротничок ее единственного платья. Тогда она решилась. Нашла под кроватью ту самую хрустальную туфельку, которая осталась у нее после дворцового бала, и разбила ее кочергой. Осколки хрусталя она обвязала тонкой проволочкой так, что получилось что-то вроде колье. И пошла на бал. Ах, как сверкали эти хрусталики в свете множества свечей, когда Золушка танцевала менуэт в паре с кудрявым молодцом. Кудрявый оказался помощником Главного Королевского Трубочиста. А недельки через две этот Главный лично явился в дом Лесничего сватать Золушку. И хоть мачехе не хотелось отпускать прилежную работницу, но отказать столь важной персоне было невозможно, тем более, что и Золушка была совсем не против. И эта свадьба сладилась. И все были счастливы. Ведь каждому сверчку хорошо на своем шестке.
Буривух

Похвала старости

События, ситуации и состояния таковы, какими мы их видим. Конечно же, это полностью относится и к старости.
Вот, извольте, трагический взгляд на старость. Это Якоб Врель «Старая женщина у камина». Навсегда опустевший второй стул. Огромный, в человеческий рост, темный зев камина, как портал в мир иной. В камине на углях горшок с каким-то варевом. На что пристально смотрит женщина? На тонкую струйку пара, которая, истончаясь уходит в трубу, как и ее никому не интересная, ей самой опостылевшая жизнь.
Вот, пожалуйста, сатирический... Гамлет говорит пожилому Полонию: «Каналья-сатирик утверждает, что у стариков седые бороды, лица в морщинах, из глаз густо сочится смола и сливовый клей, и что у них совершенно отсутствует ум, и очень слабые ляжки. Всему этому, сэр, я охотно верю...»
Вот, вольтеровский, ехидный: «Старость создана для того, чтобы получать огорчения, но она должна быть достаточно благоразумна, чтобы переносить их безропотно."

А вот я вам скажу, что старость - это отличный кус жизни. Ну, конечно, болит понемножку и тут, и там... и пять таблеток в день, и, чего скрывать, «очень слабые ляжки», но... Ничто не сравнится с радостью от легкости бытия. Нет груза ответственности, который давил на плечи всю жизнь. «Ты должен поступить в университет, ты должен защитить диссертацию, ты должен занять приличное место, ты должен сделать жену счастливой, ты должен достойно содержать семью, ты должен дать детям одно и второе... пятое и десятое.»
А сейчас, наконец, все: я стар и больше я никому ничего не должен. Никаких проблем на работе, ведь и работаю-то я больше для развлечения, чем для заработка. Никаких проблем в семье, ведь вся семья - это жена и я, а не перетягивать одеяло на себя, мы научились давно. Никаких проблем с детьми, ведь все, что нам от них нужно – это пара слов пару раз в неделю и фото внуков в WhatsUpp.
А вот еще, выходит подмести свой балкон соседка, одетая наилегчайшим образом. Боже мой, какая буря эмоций была бы в молодом возрасте. «А не постучаться ли к ней прямо сейчас, а где ее муж, а что будет, если даст, а каково мне станет, если не даст.» И бог знает, что еще. А сейчас? Оценишь академически стройность бедер и по ассоциации подумаешь, не приготовить ли сегодня куриные ножки в соевом соусе.
Нет, ребята, вы, конечно, как хотите, а по мне старость очень приятная штука. Вот только немножко жаль, что в Рим нам, пожалуй, уже не съездить, но ведь интерактивная панорама Сикстинской капеллы нынче доступна в любое время.
Буривух

Тбилисская история

Соседки звали ее Жозик-джан. Жила она на третьем этаже дома в старом тбилисском дворе на улице имени Клары Цеткин.  В этих домах окна и двери всех квартир выходят на общий балкон. И опоясывают эти балконы все этажи по периметру выходящего на двор фасада, так что жизнь каждой семьи вполне открыта, и хорошие отношения с соседями - проблема экзистенциональная. У Жозик отношения с соседями были сдержанными, но доброжелательными. Разумеется, соседки считали ее сумасшедшей и за глаза называли гиж Жозик. Ну кто еще, скажите на милость, выходил в Тбилиси на улицу летом, когда и так  дышать нечем, в кружевных перчатках и шляпке с короткой вуалью. Настоящее имя ее было Жозефина. У нее было два родных языка: французский и западно-армянский. Родилась она в Париже в семье армянина - профессора Сорбонны и француженки - реставратора гобеленов. Изучала в  колледже средневековые наречия французского. Неожиданно вышла замуж за тбилисского армянина-негоцианта, поставщика предметов роскоши московскому бомонду. Когда тот по делам бывал в Париже, то всегда навещал семью дальнего родственника. Во времена НЭПа жила с мужем в Москве, где легко овладела русским. Родился сын Николя. Перед самым концом НЭПа купец перевез семью в Тбилиси, где у него осталась квартира после  умерших родителей. В 1929, а может 30-ом году поехал муж в Москву продать дом с обстановкой и антиквариатом и... исчез навсегда. То ли сгинул в подвалах ЧК, то ли стал жертвой бандитов или компаньонов, то ли решил начать новую жизнь. Чтобы выжить, Жозефине пришлось заняться переводами. Переводила документы, участвовала во встречах самого высокого уровня, работала и для органов безопасности.  Она консультировала аспирантов, а порой и профессоров с кафедр французского языка разных тбилисских вузов. Сын ее был одноклассником моего отца. Он оказался чрезвычайно талантливым парнем, поступил в МГУ на физфак. Когда я познакомился с Жозефиной, Николай был уже членкором АН, одним из ведущих сотрудников Института физической химии. В Тбилиси он приезжал раз в год на мамин день рождения. Однажды, когда я собирался в командировку в Москву, отец попросил меня зайти к матери своего одноклассника, взять у нее какие-то бумаги и передать сыну в Москве. Меня встретила высокая сухая старуха, не улыбчивая, но в то же время любезная. Комната, в которую я вошел, была уставлена шкафами с фарфором вперемежку с книгами и папками. Между шкафами на стенах чуть не от пола до самого потолка висели гравюры, рисунки и старые фото. В квартире крутилась какая-то черноволосая, смуглая девушка, которую я принял за уборщицу. Встреча эта произошла в году 68 или 69-ом. Девушку, которую я увидел, звали Наргиз. Она была курдянкой. Когда Жозефина почувствовала, что подыматься на третий этаж с кошелками ей все тяжелее, она решила найти себе компаньонку. Из нескольких крутившихся по двору чумазых детей она выбрала симпатичную девчушку лет десяти или одиннадцати и узнала, как ее зовут. Потом она зашла в подвал, где жила эта курдская семья, и увидела  лежащего на диване тяжело больного мужчину, женщину с серым каменным лицом и пятерых оборванных ребятишек. Она забрала Наргиз к себе (а может и купила ее) с условием, что девочку будет кормить, одевать и учить, но девочка будет при ней постоянно. Наргиз могла видеть своих родных, когда выходила за покупками, но ни ее мать, ни сестры не должны были, по условиям сделки, даже подходить к дверям Жозефины.
Так все и пошло. Жозефина сама шила девочке прелестные платья и покупала ей обувь. На хороших хлебах девочка быстро оформилась и стала красавицей. И, главное, уже через полгода они говорили только по-французски. Через год Наргиз читала вслух Жозефине любимые книги на безупречном  лангедойле, но могла при необходимости перейти на лангедок, и обе были счастливы. Старуха обучала девочку и русскому. Немного счета и очень много истории. Наргиз неплохо пела и отлично готовила. Когда девочке исполнилось восемнадцать, Жозефина позвонила знакомому профессору Института иностранных языков и сказала, что пришлет ему свою протеже для зачисления на первый курс по специальности «Французский язык и литература». Наргиз пошла, поговорила, но приняли ее или нет, объяснить старухе не смогла. Через два дня Жозефине позвонил знакомый ей декан факультета романских языков. После положенных приветствий  он сообщил, что профессор К. рассказал ему о девушке с прекрасным французским, но у нее нет аттестата зрелости, она не училась в школе вообще и понятия не имеет, кто такой Некрасов.  «Ах, Жорж»,- сказала гиж Жозик,- «ну причем тут Некрасов, я тоже не знаю, кто он такой, ну и что? Я пришлю тебе эту девушку, и ты сам послушай, как она читает Парни и Марешаля, поговори с ней о друзьях и любовницах Ростана, но если этого тебе будет мало, попроси ее почитать Франсуа Вийона, она его всего знает наизусть. Уверяю тебя, ни одна из твоих аспиранток не сможет прочитать его так, как надо.»
Тбилиси... это Тбилиси!  Декан пригласил ректора на день рождения внука, Наргиз была среди гостей и спела ректору несколько песенок Беранже с теми словечками, которые цензоры безжалостно вычеркивают из печатных листков, но которые старая Жозефина прекрасно помнила. Ректор хохотал до слез. И его личным распоряжением «в порядке исключения» Наргиз была зачислена.
Она старательно училась, латала прорехи в образовании, защитила диссертацию и стала первой в Грузии курдянкой – кандидатом наук. Но все это не важно. Важно, что она поднесла Жозефине последний стакан воды и проводила ее в последний путь, а сын приехал недели через две после похорон и сменил в дверях материнской квартиры замки.
Буривух

Мемуар №3 с Лаврентий Палычем внутри

Цветет в Тбилиси алыча
Не для Лаврентий Палыча...


«Лаврентий Палыч Берия не оправдал доверия» шелестели на ухо добрым знакомым в середине 50-х после расстрела Человека в Пенсне. А вот доверие моего деда и его ближайшего друга Семена будущий Руководитель Ядерных Исследований как раз таки - оправдал.
Вот как это произошло!
В 1937-1938 годах Истребитель Врагов Народа в Закавказье был первым секретарем тбилисского горкома Всесоюзной Коммунистической Партии большевиков. (Это я для тех, кто позабыл или не знал, как же называлась до Войны единственная партия в стране пролетарской демократии).
x_59f49fddОдним из его витринных проектов  в Тбилиси была постройка и оформление верхней станции тбилисского фуникулера. Это роскошное здание включало в себя холл приема и отправления пассажиров, ресторан в зале с росписями и на балконах, нависающих над обрывом, помещения для VIP персон и многое другое, покрытое тайной.
Отделкой помещений занималась бригада, художественным руководителем которой был легендарный Бено Телингатор, а вот в бригадирах там состоял Семен Лазаревич Мизрахи, ближайший друг моего деда Якова, также трудившегося в этой бригаде. Станцию надо было сдать к какому-то юбилею, сроки поджимали, работали на износ круглыми сутками. Основатель Научных Шарашек  лично следил за ходом работ. И вот, наконец, стало ясно, что торжественная сдача здания в эксплуатацию состоится в срок. Великий Соблазнитель приобнял Семена и сказал: «Ну, спасибо тебе, мой бригадир, не подвел! Все хотел спросить тебя, а как ты живешь? Не нуждаешься ли в чем?» mtatsminda_xediСемен понял: сейчас или никогда! «Все прекрасно»,- сказал он,- « вот только живем мы с моим другом Яшей в растворах. Купили на двоих один старый дом, да он совсем развалился, а кирпича для постройки нового взять негде, да и денег нет». «Ну, мы подумаем, чем тебе помочь»,- сказал Всесоюзный Интриган и отправился по своим надобностям. Надо тут заметить, что все, сказанное Семеном, было чистейшей правдой.
А «раствором» в Тбилиси называли помещение под жилой частью дома, в котором обычно не было окон, свет же попадал внутрь через всегда открытые во двор двери. Разумеется ни воды, ни туалетов в этих дырах не было. Там и спали, и ели, и готовили на керосинках еду.
Правдой было и то, что купили друзья на свои ломанные гроши развалины бревенчатого дома, жить в которых было невозможно.
Прошло несколько дней, и к Семену, колдовавшему над колОром для очередного потолка, подошел начальник стройки и заикаясь от изумления, смешанного с восторгом, сказал, что звонил САМ Первый и велел тебе идти по такому-то адресу, там разбирают старое здание, найдешь Арменака и скажешь ему, сколько кирпича тебе нужно и куда везти.
Вот так и появился кирпич, из которого был сложен дом моего детства. Но это ещё не все. Воспользовавшись своим новым положением «любимца», Семен сумел договориться о том, что он будет работать и за себя, и за Якова, а Яков будет получать зарплату, но на работу приходить не будет, а займется постройкой дома для двух семей. И вот, в короткий срок семьи Семена и моего деда справили новоселье, у каждого было по три комнаты. А когда уже после Войны родился я, к нашей части дома достроили еще две комнаты и остеклили балкон. И вот я, внук маляра и сын инженера, рос в отдельной пятикомнатной квартире с двумя туалетами на семью из шести человек, что по тем временам было роскошью невообразимой.

Наверное, слухи о множестве грехов героя этого текста верны хотя бы частично. И пребывает он, конечно,за эти грехи в аду. Но я ходатайствую перед небесами, чтобы за то доброе дело, которое он походя сделал для двух бедных пришлых, совсем неважных для него, еврейских семей,  ему бы показывали по весне,  как цветут в Тбилиси миндаль и гранат и, конечно же, алыча!
Буривух

"Судьба, судьбы, судьбе..."

Один из мистических сюжетов, кочующих из эпохи в эпоху и из страны в страну, это история о мертвом женихе. От Гомера и до Жуковского и далее к Серебряному веку.  Ну и, конечно, на европейских  местностях  таких  легенд  десятки.  И все они темные и давние и подернутые пеплом. Не обошла эта тема и Иерусалим. Но так как этот город уму и опыту непостижен, здесь она приняла неожиданно  конкретное  очертание - дом  №86  по  улице  Яффо. (Фото Льва Виленского)
sam_4240[2]
Итак, со слов Анны Спаффорд,  американки, христианки – протестантки, женщины практичной и к фантазмам не склонной (она была основательницей американской колонии в Иерусалиме, которой управляла твердой рукой чуть ли не сорок лет) было записано ее дочерью следующее. В 1881 году, вскоре после прибытия в Иерусалим, Анна с мужем были приглашены на свадьбу в семью богатых арабов-католиков. В те времена арабы – христиане  составляли почти половину всего арабского населения города. Они были, как правило, образованы, богаты и вели европейский образ жизни. Поэтому приглашение американской пары на такую свадьбу не было чем-то необычным. Существует свидетельство и некой еврейской дамы, приглашенной на ту же свадьбу. Для молодых на окраине города на Яффской дороге (ныне улица Яффо)  был выстроен роскошный дом, в котором и должно было состояться торжество. Но под утро свадебного дня жених скончался. Обезумевшая мать не отменила свадьбы. Гости прибыли, но, конечно, не врубились сразу в происходящее. Одетая в подвенечное платье невеста сидела в дальней затененной комнате рядом с мертвым женихом,  привязанным к стулу. Мать станцевала перед молодыми принятый танец со свечами, а затем сорвала с невесты фату и свадьба превратилась в похороны. Анна как только поняла, что происходит, в гневе покинула «торжество».

О дальнейшей жизни невесты мне ничего не известно. Мать жениха вскоре умерла. Попытки семьи продать или сдать дом были безуспешны, и бесхозный дом ветшал.  Потянулись слухи о бледном лице мертвеца, выглядывавшего из окон ранними ненастными утрами.

В начале 20-го века турецкие власти выкупили дом за гроши, надстроили этаж и открыли в нем первую городскую больницу, которая называлась «Дом здоровья». Горожане восприняли название как угрюмую насмешку и лечиться в этом доме не пожелали. Лечились здесь бедуины – кочевники и феллахи из соседних деревень. Хотя уровень  медицинского обслуживания в больнице был обычным для Ближнего Востока того времени, слухи о странных и ужасных смертях будоражили город. Англичане, принявшие управление Палестиной в 1918 году, больницу немедленно закрыли, а в доме было основано управление здравоохранения, где выдавались свидетельства о смерти.
И после  возникновения  государства Израиль дом продолжили использовать «по назначению». Здесь обосновалось отделение министерства здравоохранения, причем именно тот департамент, который ведает регистрацией смертей  и выдает соответствующие свидетельства.  И так по сей день.

Судьба... И надо же стоять этому строению почти напротив веселого и обильного рынка Махане Иегуда  так, что потоки туристов и горожан, стремящихся  на этот праздник жизни, внечувственно проходят сквозь поле смерти, излучаемое домом №86. А то, что они оказались рядом, так это же Иерусалим, тут и не такое  случается.