Category: семья

Буривух

Часовщик (продолжение 3)

Арифметика счастья понятна каждому глупцу. А как понять тригонометрию горя? Семен прогуливался по палубе первого класса, присаживался в шезлонг, обедал в салоне за столом, возглавляемом капитаном, разглядывал вечерами черное небо, в котором от изобилия звезд, казалось, не хватало места для черноты, и все думал, думал о том, что с ним произошло. Бездонное одиночество отделяло его от веселой жизни других пассажиров первого класса. И все же через несколько дней плаванья Семен сошелся с небольшой еврейской семьей, переселяющейся в Американские штаты из Екатеринослава.  На корабле плыли мать и две дочери . Отец семейства, господин Коган, перебрался в Чикаго несколько лет назад, и бизнес его процветал на удивление успешно. Все три дамы были, хоть и еврейского вероисповедания, но образованны, приветливы и разговорчивы. Младшая дочь очаровательно картавила, а сестра ее и мать говорили на чистом русском языке. С ними Семен сошелся быстро и коротко. Он так давно молчал, что теперь ему хотелось говорить обо всем. Дамы слушали сочувственно. И сами охотно и легко рассказывали о себе и своих близких. Однажды, Семен припомнил, что в детстве бывал в Екатеринославе и даже, кажется, имеет там родственника Моисеева племени. Его рассказ имел необыкновенный успех.
Collapse )
В соавторстве с ottikubo
Буривух

Часовщик (продолжение 1)

Может и были у Семена сомнения относительно того, как наладится семейная жизнь. Но если и были, исчезли они к исходу первого же месяца. Зося оказалась проворной и умелой, готовила так, что только пальчики облизывать. А уж в постели... Хотя Семен Георгиевич был мужчиной сложения астенического, потребности мужские имел в достатке, так что три или четыре хозяйки веселых домов привечали его по имени-отчеству. Но так хорошо, как с Зосей, ему отродясь не было.  Да, девицей она не была, о чем честно предупредила жениха еще до венчания. Один из сыновей тетушки, с пьяных глаз, овладел девушкой, когда та металась в горячке и оказать сопротивления не могла вовсе. Тетушка, как узнала о беде, сына из дому прогнала, а Зосе деваться было некуда. Но сейчас-то никакого значения вся эта история иметь не могла. Очень хорошо было Семену с женой и днем, и ночью. А с деньгами они решили так: пятьсот оставят на семейные расходы, а на полторы тысячи купят часы. И не жалкие подделки, а отличные часы русской фирмы «Генри Мозер». Именно эту фирму избрали, поскольку Семен Георгиевич был лично знаком с ее представителем в городе. Еще при жизни отца,  они ездили на Никольскую к вальяжному Отто Францевичу, который всегда был очень любезен и угощал их чаем с конфектами. Зосенька запросилась поехать с ним. Она, мол, со своей тетушкой и по магазинам ездила, и каталоги рассматривала, так что все последние веянья моды ей знакомы. По дороге рассказывал Семен жене, что таможенные сборы на готовые часы высоки, а на детали низки. Поэтому все знаменитые часовые фирмы устроили в России сборочные мастерские. У нас делают разве что циферблаты и корпуса. А собирают в эти корпуса механизмы из деталей, что приходят из Швейцарии или Франции. Точно так работает и «Генри Мозер». По приезде Семен представил жену хозяину. Неожиданно она защебетала с милым польским акцентом, вставляя в речь немецкие словечки. Collapse )
В соавторстве с ottikubo
Буривух

Повесть написали...

Тут мы с сестрой ottikubo повестушку написали. Получилось довольно много слов. Пришлось разделить на пять частей. Будем выпускать через день.

                                                                          Часовщик
"Сглазили, сглазили... Да кто ж это тебя, голубчик, сглазил, как не ты сам же себя! Не ты ли говорил в субботу Зосеньке, когда прятали в сейф дамские золотые часики: медальоны и браслеты, что вот, мол, то самое процветание, о котором пишут в газетах, пусть полежит оно в сейфе до понедельника. Загордился! Вот и процветай теперь..."
В стене магазина зияла прямоугольная дыра, витринки с дешевыми часами разбиты и опустошены, что еще полбеды, но ведь взломан сейф, дорогущий сейф английской работы, в котором лежали все золотые и позолоченные вещи. И ни одной пары часов не оставили, хоть бы ошибкой или по рассеянности. В передней комнате магазина толпился народ. Были тут и знакомые: дворник и пристав, и незнакомые, верно, по сыскной части. "Вы, Семен Георгиевич, уж не переживайте-то так. Вон побелели и губы трясутся, - обратился к хозяину магазина пристав, - вещицы ваши застрахованы, слава богу. У нас в грабеже никаких сомнений быть не может. В соседнем помещении ремонт якобы шел. Дом-то старый, и здесь, - указал он на дыру в стене, - когда-то дверь была, да вот заделали ее давным-давно и закрасили. Вы, небось, понятия о ней не имели. Через нее воры и вошли. А сейф вскрыли знатно. Засыпали в проёмец для ключа пороху и подожгли. Умельцы! А вы успокойтесь, коньячку, что ли, глотните, и завтра после полудня занесите в участок список всего украденного, а я подготовлю вам для страховой компании бумагу с полнейшим разъяснением. Мы, конечно, поищем, поспрашиваем, но шансов найти что-то очень мало. По всему видать, серьезные люди вас обчистили. А страховщикам не отвертеться. Не сразу, но заплатят."


Collapse )
Буривух

Дела давно прошедших дней...

По просьбе младших пытаюсь я записать в связном виде семейную историю. О чем-то в детстве рассказывали мне и сестре, о чем-то выспрашиваю у отца и старших родственников. Понятно, что это не столько история, сколько семейная легенда, миф, но вот характер и направленность  этого мифа мне кажутся любопытными. Расскажу три коротких эпизода.

1924 год! Моя бабушка Клара двадцати лет от роду с тяжело больным мужем (моим дедушкой Яковом) и годовалым ребенком (моим отцом) на руках выходят из поезда на вокзале Тбилиси. О том, почему и как они оказались в этом городе, мы сейчас говорить не будем. Итак, они стоят на привокзальной площади. В Тбилиси у них нет ни одной знакомой души. Вечереет. Денег у них очень мало. Видимо, они обсуждают варианты дальнейших действий. И тут к ним подходит Некто, интересуется, кто они и откуда, и чего ждут на этой площади. Выслушав все рассказанное, он сажает приезжих в фаэтон, везет в центр города, расплачивается с возницей и передает подобранную семью организации, которая занимается беженцами. А уж в этой организации их устраивают на бесплатный ночлег в школе и дают талоны на питание. Если бы это было началом романа, мы бы обязательно с этим Некто еще встретились, но в нашей истории он остался ангелом без имени и фамилии, неизвестно откуда появившимся на привокзальной площади и неведомо куда исчезнувшим.

Поселили нашу семью в дровяном сарае во дворе дома бывшей грузинской княгини. Сарай был страшной дырой, без окон, с земляным полом. Продавленная кровать, колченогий стол и пара стульев составляли всю меблировку. А из оборудования присутствовала старая керосинка и керосиновая лампа. Но ведь это была своя крыша над головой. Как должна была отнестись грузинская княгиня к приезжим, совершенно чужим людям, которые заняли ее дровяной сарай и пользуются ее двором, как своим? А вот как! Через пару дней она вышла во двор посмотреть, что поделывают пришельцы. Бабушка как раз варила на керосинке борщ у дверей сарая. Чудный запах стоял над двором. Княгиня увидела свой сарай, превратившийся в жилье, с цветной дорожкой на полу и покрывалом на кровати, (о происхождении этих предметов миф умалчивает), попробовала борщ и тут же предложила бабушке стать у нее кухаркой. (Подтверждаю: бабушкин борщ и через 25 лет, когда я его начал есть, был так хорош, что на него звали гостей.) «Денег у меня нет, - сказала княгиня, - но ты сможешь взять домой две тарелки первого блюда и одну - второго». Бабушка согласилась, и у семьи появился ежедневный гарантированный обед на все то время, которое они прожили в этом дворе.

Когда дед немножко окреп после болезни, он начал искать работу. Город страдал от ужасной безработицы, устроиться на какое-то производство не было шанса. Но руки у деда были хорошие, а семье требовались деньги. И вот он каждый день выходил на «биржу», где собирались люди, готовые взяться за любую работу ради нескольких рублей. Однажды Кто-то пригласил его сделать мелкий ремонт в доме. Дед все прекрасно сделал, а потом они разговорились. И как-то незаметно дед все ему рассказал о себе и своей семье. Через несколько дней Кто-то нашел деда и отвел его в расположение конной дивизии, чей штаб располагался в центре города. Этот Кто-то порекомендовал деда, и его взяли комендантом здания штаба. Тут жизнь семьи изменилась резко. Дед стал получать ежемесячное жалование, его определили на продуктовое и вещевое довольствие. Но самое главное -- через год деду выдали  настоящее жилье – двухкомнатную квартиру. Больше этот Кто-то в жизни семьи не появлялся.

О чем же этот семейный миф? Об ангелах-хранителях или о плодотворности доверия к людям? А может быть об особой атмосфере города? Я несколько раз спрашивал отца, не становилась ли семья жертвой воров или мошенников. Ведь люди на новом месте, без языка и знания местных реалий, так уязвимы. Но ничего такого в семейных преданиях нет. Получается, что жизнь была ужасной, а люди вокруг были хорошие. Интересно...
Буривух

Приключения песцовой шкурки

У нас в шкафу на верхней полке тщательно сохраняется в особом чехле песцовая горжетка. Гашековский полковник Фридрих Краус фон Циллергут, который обычно во мне дремлет, в такие моменты просыпается и громогласно возглашает: «Да-с, господа, а знаете ли вы, что такое песцовая горжетка? Это цельная (с головкой, лапками и хвостом) шкурка песца, которую носят как дополнение к нарядным, в т.ч. декольтированным платьям, а также на пальто в качестве воротника. А знаете ли вы, что такое песец? Песец – это полярная лисица». Укрощаю разбушевавшегося полковника и двигаюсь дальше. Вот именно эту лисичку поймали далеко на севере в январе 1941 года, когда ее мех был в наилучшем зимнем состоянии. Со всеми подобающими ухищрениями выделали из нее чудесную горжетку и отправили в Киев на меховую базу. А надо вам сказать, что эта база по итогам работы в 1940-ом году была признана лучшей торговой базой республики, так что каждому  работнику вынесли благодарность и разрешили купить по оптовой цене одно изделие из хранившихся на базе. Молодой товаровед Рая выбрала именно эту, неземной белизны и пушистости шкурку. Конечно, ни одного нарядного платья (к декольтированным комсомольская активистка относилась с искренним презрением) у нее не было. Подходящего пальто тоже не было, но впереди ведь сияла целая жизнь...
В начале июля 1941 уже после первых бомбежек Киева Рая написала заявление об уходе с работы. Ей сказали, что она паникер и трус, как и все прочие евреи. Каждому советскому человеку должно быть понятно, что Киева немцам не сдадут. Но Рая бросила ключи от базы на стол кадровика и сказала, что уедет в любом случае. Заявление подписали с негодованием и трудовую книжку выдали. Рая с мужем и дочкой семи месяцев от роду  покинули Киев с большими трудностями. Они взяли с собой минимум необходимого плюс песцовую шкурку, расстаться с которой было никак не возможно. Начались многомесячные мытарства эвакуации. Сначала Сумы, потом Саратов, потом Тбилиси, где они и осели. В первые годы их жильем была комнатка в коммунальной квартире на Авлабаре, где перед концом войны у Раи родилась еще одна дочка - Аня. Для шкафа в комнатке места не было, но горжетка в чехле аккуратно висела на гвоздике в дальнем темном углу. Главе семьи удалось устроиться на авиационный завод, который эвакуировали в Тбилиси из Таганрога вместе с частью работников. После войны  завод начал строить для сотрудников жилые кварталы . Там получила однокомнатную квартирку и семья Раи уже из четырех человек. Этот отдаленный и плохо связанный с центром район был совершенно инороден тбилисскому городскому ландшафту. Жители его жили трудной бедной жизнью, напрочь лишенной даже следов сибаритства, столь характерного для коренных тбилисцев. У Раи так и не появилось ни вечернего платья, ни подходящего для горжетки пальто. Не было денег, а если бы и были, так не на эту же ерунду их тратить, надо девочек кормить, одевать и учить. Аня, закончившая школу с золотой медалью, поступила в университет, где я с ней познакомился. Со временем она стала моей женой. Шли годы, а горжетка коротала век в своем особом чехле. Впрочем, когда в Тбилиси выпадали редкие морозные дни, Рая не забывала вывесить мех за окно, «прогулять» его, как она говорила.
Но пришел конец и этой жизни. Союз Республик трещал по швам. Контуры существования теряли определенность. В перспективе зиял хаос. Надо было уезжать до того, как все окончательно развалится. И мы уехали в Израиль вместе с Аниными родителями. И, конечно, чехол с песцовой шкуркой был аккуратно разложен в самом большом чемодане Раи. Вторая эвакуация лисички, произошедшая через пятьдесят лет после первой, оказалось много легче. Одна неделя и вот Тбилиси, Москва, Будапешт позади, и мы  обнаружили себя на берегу Средиземного моря в Нетании.
Прошло еще двадцать пять лет. Рая и ее муж уже давно ушли в лучший мир, а шкурка осталась с нами. Мех немного пожелтел, но лисичку все еще можно накинуть на плечи и захватить пружинной защелкой пасти роскошный песцовый хвост. И хотя мы бываем и в театрах, и на выставках, и на больших семейных торжествах, у горжетки уже нет никаких шансов выйти в свет. Впрочем, судьбу этого песца можно посчитать и удачной. Ну много ли его сородичей через семьдесят пять лет после кончины выглядят так хорошо? Взгляните на эту добродушную мордочку. Жизнь удалась, можно спокойно лежать на удобной полке платяного шкафа и не беспокоиться о  своей судьбе. Третьей эвакуации не ожидается.
 
Буривух

Похвала старости

События, ситуации и состояния таковы, какими мы их видим. Конечно же, это полностью относится и к старости.
Вот, извольте, трагический взгляд на старость. Это Якоб Врель «Старая женщина у камина». Навсегда опустевший второй стул. Огромный, в человеческий рост, темный зев камина, как портал в мир иной. В камине на углях горшок с каким-то варевом. На что пристально смотрит женщина? На тонкую струйку пара, которая, истончаясь уходит в трубу, как и ее никому не интересная, ей самой опостылевшая жизнь.
Вот, пожалуйста, сатирический... Гамлет говорит пожилому Полонию: «Каналья-сатирик утверждает, что у стариков седые бороды, лица в морщинах, из глаз густо сочится смола и сливовый клей, и что у них совершенно отсутствует ум, и очень слабые ляжки. Всему этому, сэр, я охотно верю...»
Вот, вольтеровский, ехидный: «Старость создана для того, чтобы получать огорчения, но она должна быть достаточно благоразумна, чтобы переносить их безропотно."

А вот я вам скажу, что старость - это отличный кус жизни. Ну, конечно, болит понемножку и тут, и там... и пять таблеток в день, и, чего скрывать, «очень слабые ляжки», но... Ничто не сравнится с радостью от легкости бытия. Нет груза ответственности, который давил на плечи всю жизнь. «Ты должен поступить в университет, ты должен защитить диссертацию, ты должен занять приличное место, ты должен сделать жену счастливой, ты должен достойно содержать семью, ты должен дать детям одно и второе... пятое и десятое.»
А сейчас, наконец, все: я стар и больше я никому ничего не должен. Никаких проблем на работе, ведь и работаю-то я больше для развлечения, чем для заработка. Никаких проблем в семье, ведь вся семья - это жена и я, а не перетягивать одеяло на себя, мы научились давно. Никаких проблем с детьми, ведь все, что нам от них нужно – это пара слов пару раз в неделю и фото внуков в WhatsUpp.
А вот еще, выходит подмести свой балкон соседка, одетая наилегчайшим образом. Боже мой, какая буря эмоций была бы в молодом возрасте. «А не постучаться ли к ней прямо сейчас, а где ее муж, а что будет, если даст, а каково мне станет, если не даст.» И бог знает, что еще. А сейчас? Оценишь академически стройность бедер и по ассоциации подумаешь, не приготовить ли сегодня куриные ножки в соевом соусе.
Нет, ребята, вы, конечно, как хотите, а по мне старость очень приятная штука. Вот только немножко жаль, что в Рим нам, пожалуй, уже не съездить, но ведь интерактивная панорама Сикстинской капеллы нынче доступна в любое время.
Буривух

Тбилисская история

Соседки звали ее Жозик-джан. Жила она на третьем этаже дома в старом тбилисском дворе на улице имени Клары Цеткин.  В этих домах окна и двери всех квартир выходят на общий балкон. И опоясывают эти балконы все этажи по периметру выходящего на двор фасада, так что жизнь каждой семьи вполне открыта, и хорошие отношения с соседями - проблема экзистенциональная. У Жозик отношения с соседями были сдержанными, но доброжелательными. Разумеется, соседки считали ее сумасшедшей и за глаза называли гиж Жозик. Ну кто еще, скажите на милость, выходил в Тбилиси на улицу летом, когда и так  дышать нечем, в кружевных перчатках и шляпке с короткой вуалью. Настоящее имя ее было Жозефина. У нее было два родных языка: французский и западно-армянский. Родилась она в Париже в семье армянина - профессора Сорбонны и француженки - реставратора гобеленов. Изучала в  колледже средневековые наречия французского. Неожиданно вышла замуж за тбилисского армянина-негоцианта, поставщика предметов роскоши московскому бомонду. Когда тот по делам бывал в Париже, то всегда навещал семью дальнего родственника. Во времена НЭПа жила с мужем в Москве, где легко овладела русским. Родился сын Николя. Перед самым концом НЭПа купец перевез семью в Тбилиси, где у него осталась квартира после  умерших родителей. В 1929, а может 30-ом году поехал муж в Москву продать дом с обстановкой и антиквариатом и... исчез навсегда. То ли сгинул в подвалах ЧК, то ли стал жертвой бандитов или компаньонов, то ли решил начать новую жизнь. Чтобы выжить, Жозефине пришлось заняться переводами. Переводила документы, участвовала во встречах самого высокого уровня, работала и для органов безопасности.  Она консультировала аспирантов, а порой и профессоров с кафедр французского языка разных тбилисских вузов. Сын ее был одноклассником моего отца. Он оказался чрезвычайно талантливым парнем, поступил в МГУ на физфак. Когда я познакомился с Жозефиной, Николай был уже членкором АН, одним из ведущих сотрудников Института физической химии. В Тбилиси он приезжал раз в год на мамин день рождения. Однажды, когда я собирался в командировку в Москву, отец попросил меня зайти к матери своего одноклассника, взять у нее какие-то бумаги и передать сыну в Москве. Меня встретила высокая сухая старуха, не улыбчивая, но в то же время любезная. Комната, в которую я вошел, была уставлена шкафами с фарфором вперемежку с книгами и папками. Между шкафами на стенах чуть не от пола до самого потолка висели гравюры, рисунки и старые фото. В квартире крутилась какая-то черноволосая, смуглая девушка, которую я принял за уборщицу. Встреча эта произошла в году 68 или 69-ом. Девушку, которую я увидел, звали Наргиз. Она была курдянкой. Когда Жозефина почувствовала, что подыматься на третий этаж с кошелками ей все тяжелее, она решила найти себе компаньонку. Из нескольких крутившихся по двору чумазых детей она выбрала симпатичную девчушку лет десяти или одиннадцати и узнала, как ее зовут. Потом она зашла в подвал, где жила эта курдская семья, и увидела  лежащего на диване тяжело больного мужчину, женщину с серым каменным лицом и пятерых оборванных ребятишек. Она забрала Наргиз к себе (а может и купила ее) с условием, что девочку будет кормить, одевать и учить, но девочка будет при ней постоянно. Наргиз могла видеть своих родных, когда выходила за покупками, но ни ее мать, ни сестры не должны были, по условиям сделки, даже подходить к дверям Жозефины.
Так все и пошло. Жозефина сама шила девочке прелестные платья и покупала ей обувь. На хороших хлебах девочка быстро оформилась и стала красавицей. И, главное, уже через полгода они говорили только по-французски. Через год Наргиз читала вслух Жозефине любимые книги на безупречном  лангедойле, но могла при необходимости перейти на лангедок, и обе были счастливы. Старуха обучала девочку и русскому. Немного счета и очень много истории. Наргиз неплохо пела и отлично готовила. Когда девочке исполнилось восемнадцать, Жозефина позвонила знакомому профессору Института иностранных языков и сказала, что пришлет ему свою протеже для зачисления на первый курс по специальности «Французский язык и литература». Наргиз пошла, поговорила, но приняли ее или нет, объяснить старухе не смогла. Через два дня Жозефине позвонил знакомый ей декан факультета романских языков. После положенных приветствий  он сообщил, что профессор К. рассказал ему о девушке с прекрасным французским, но у нее нет аттестата зрелости, она не училась в школе вообще и понятия не имеет, кто такой Некрасов.  «Ах, Жорж»,- сказала гиж Жозик,- «ну причем тут Некрасов, я тоже не знаю, кто он такой, ну и что? Я пришлю тебе эту девушку, и ты сам послушай, как она читает Парни и Марешаля, поговори с ней о друзьях и любовницах Ростана, но если этого тебе будет мало, попроси ее почитать Франсуа Вийона, она его всего знает наизусть. Уверяю тебя, ни одна из твоих аспиранток не сможет прочитать его так, как надо.»
Тбилиси... это Тбилиси!  Декан пригласил ректора на день рождения внука, Наргиз была среди гостей и спела ректору несколько песенок Беранже с теми словечками, которые цензоры безжалостно вычеркивают из печатных листков, но которые старая Жозефина прекрасно помнила. Ректор хохотал до слез. И его личным распоряжением «в порядке исключения» Наргиз была зачислена.
Она старательно училась, латала прорехи в образовании, защитила диссертацию и стала первой в Грузии курдянкой – кандидатом наук. Но все это не важно. Важно, что она поднесла Жозефине последний стакан воды и проводила ее в последний путь, а сын приехал недели через две после похорон и сменил в дверях материнской квартиры замки.
Буривух

"Судьба, судьбы, судьбе..."

Один из мистических сюжетов, кочующих из эпохи в эпоху и из страны в страну, это история о мертвом женихе. От Гомера и до Жуковского и далее к Серебряному веку.  Ну и, конечно, на европейских  местностях  таких  легенд  десятки.  И все они темные и давние и подернутые пеплом. Не обошла эта тема и Иерусалим. Но так как этот город уму и опыту непостижен, здесь она приняла неожиданно  конкретное  очертание - дом  №86  по  улице  Яффо. (Фото Льва Виленского)
sam_4240[2]
Итак, со слов Анны Спаффорд,  американки, христианки – протестантки, женщины практичной и к фантазмам не склонной (она была основательницей американской колонии в Иерусалиме, которой управляла твердой рукой чуть ли не сорок лет) было записано ее дочерью следующее. В 1881 году, вскоре после прибытия в Иерусалим, Анна с мужем были приглашены на свадьбу в семью богатых арабов-католиков. В те времена арабы – христиане  составляли почти половину всего арабского населения города. Они были, как правило, образованы, богаты и вели европейский образ жизни. Поэтому приглашение американской пары на такую свадьбу не было чем-то необычным. Существует свидетельство и некой еврейской дамы, приглашенной на ту же свадьбу. Для молодых на окраине города на Яффской дороге (ныне улица Яффо)  был выстроен роскошный дом, в котором и должно было состояться торжество. Но под утро свадебного дня жених скончался. Обезумевшая мать не отменила свадьбы. Гости прибыли, но, конечно, не врубились сразу в происходящее. Одетая в подвенечное платье невеста сидела в дальней затененной комнате рядом с мертвым женихом,  привязанным к стулу. Мать станцевала перед молодыми принятый танец со свечами, а затем сорвала с невесты фату и свадьба превратилась в похороны. Анна как только поняла, что происходит, в гневе покинула «торжество».

О дальнейшей жизни невесты мне ничего не известно. Мать жениха вскоре умерла. Попытки семьи продать или сдать дом были безуспешны, и бесхозный дом ветшал.  Потянулись слухи о бледном лице мертвеца, выглядывавшего из окон ранними ненастными утрами.

В начале 20-го века турецкие власти выкупили дом за гроши, надстроили этаж и открыли в нем первую городскую больницу, которая называлась «Дом здоровья». Горожане восприняли название как угрюмую насмешку и лечиться в этом доме не пожелали. Лечились здесь бедуины – кочевники и феллахи из соседних деревень. Хотя уровень  медицинского обслуживания в больнице был обычным для Ближнего Востока того времени, слухи о странных и ужасных смертях будоражили город. Англичане, принявшие управление Палестиной в 1918 году, больницу немедленно закрыли, а в доме было основано управление здравоохранения, где выдавались свидетельства о смерти.
И после  возникновения  государства Израиль дом продолжили использовать «по назначению». Здесь обосновалось отделение министерства здравоохранения, причем именно тот департамент, который ведает регистрацией смертей  и выдает соответствующие свидетельства.  И так по сей день.

Судьба... И надо же стоять этому строению почти напротив веселого и обильного рынка Махане Иегуда  так, что потоки туристов и горожан, стремящихся  на этот праздник жизни, внечувственно проходят сквозь поле смерти, излучаемое домом №86. А то, что они оказались рядом, так это же Иерусалим, тут и не такое  случается.