Category: финансы

Буривух

Часовщик (Эпилог)

  Тысяча девятьсот сорок пятый год был для Семена Георгиевича на диво удачным. Когда девять лет назад он вложил почти все свои деньги в стоящий на пороге банкротства часовой завод Хэмильтон в Пенсильвании, над ним потешались все знакомые. Айзек Коган, муж его кузины, говорил, что лучше бы Семен подарил эти деньги ему, а Мина, жена Семена, повторяла, что, если они разорятся, голод им не угрожает, она сможет заработать на хлеб шитьем. Но завод выжил, и когда поставки европейских часов из-за войны резко сократились, пошел в гору. С начала войны промышленность непрерывно набирала обороты. Сотни тысяч военных машин, танков и кораблей оснащались часами. А ведь завод освоил еще и производство взрывателей по собственным патентам. Были построены новые цеха, куплено первоклассное оборудование.
  Еще в прошлом году Семен продал часть акций и организовал инвестиционный фонд, которым очень успешно управлял его старший сын, младший после демобилизации изучал в Йельском университете общественные науки. Хотя Семен все еще входил в советы директоров нескольких компаний и фондов, у него появилось свободное время, и он пристрастился к одиноким прогулкам. В одной из таких прогулок он набрел на маленькую бедную православную церковь, познакомился с батюшкой и начал потихоньку помогать храму деньгами. Collapse )

В соавторстве с ottikubo
Буривух

Часовщик (продолжение 1)

Может и были у Семена сомнения относительно того, как наладится семейная жизнь. Но если и были, исчезли они к исходу первого же месяца. Зося оказалась проворной и умелой, готовила так, что только пальчики облизывать. А уж в постели... Хотя Семен Георгиевич был мужчиной сложения астенического, потребности мужские имел в достатке, так что три или четыре хозяйки веселых домов привечали его по имени-отчеству. Но так хорошо, как с Зосей, ему отродясь не было.  Да, девицей она не была, о чем честно предупредила жениха еще до венчания. Один из сыновей тетушки, с пьяных глаз, овладел девушкой, когда та металась в горячке и оказать сопротивления не могла вовсе. Тетушка, как узнала о беде, сына из дому прогнала, а Зосе деваться было некуда. Но сейчас-то никакого значения вся эта история иметь не могла. Очень хорошо было Семену с женой и днем, и ночью. А с деньгами они решили так: пятьсот оставят на семейные расходы, а на полторы тысячи купят часы. И не жалкие подделки, а отличные часы русской фирмы «Генри Мозер». Именно эту фирму избрали, поскольку Семен Георгиевич был лично знаком с ее представителем в городе. Еще при жизни отца,  они ездили на Никольскую к вальяжному Отто Францевичу, который всегда был очень любезен и угощал их чаем с конфектами. Зосенька запросилась поехать с ним. Она, мол, со своей тетушкой и по магазинам ездила, и каталоги рассматривала, так что все последние веянья моды ей знакомы. По дороге рассказывал Семен жене, что таможенные сборы на готовые часы высоки, а на детали низки. Поэтому все знаменитые часовые фирмы устроили в России сборочные мастерские. У нас делают разве что циферблаты и корпуса. А собирают в эти корпуса механизмы из деталей, что приходят из Швейцарии или Франции. Точно так работает и «Генри Мозер». По приезде Семен представил жену хозяину. Неожиданно она защебетала с милым польским акцентом, вставляя в речь немецкие словечки. Collapse )
В соавторстве с ottikubo
Буривух

Легкие деньги

Не уверен я, что все мои читатели сразу вспомнят, что это за штука такая - облигация двухпроцентного внутреннего займа. Нет, конечно, были еще и облигации трехпроцентного выигрышного займа, но к этому рассказу они никакого отношения не имеют.

Советская власть грабила подвластное ей население многими способами, одним из них было распространение облигаций внутреннего займа. Вообще-то брать деньги взаймы дело обычное и для частных лиц, и для государства, если берут, при взаимном согласии, которое, как говорил монтер Мечников: «...есть продукт при полном непротивлении сторон». Но сторону, которая деньги отрывала от себя, то есть население, никто не спрашивал, заем, по существу, производился насильно. Людей вынуждали подписаться на месячную зарплату, а в обмен они получали красивые бумажки – облигации. Начиная с 1947 года, был установлен порядок: в год выпускался один займ, по нему обещались двухпроцентная годовая прибыль и срок погашения через 20 лет. В 1957 году государству вся эта бодяга с  распространением новых займов и будущим погашением старых показалась обременительной,  и правительство постановило прекратить ежегодный выпуск облигаций и одновременно перенести все погашения долгов еще на двадцать лет. По желанию трудящихся, сами понимаете! На XXI съезде КПСС Хрущев, ничуть не конфузясь, заявил: “Возьмем, к примеру, такой факт, как осуществленные по инициативе трудящихся мероприятия в отношении государственных займов. Миллионы советских людей добровольно высказались за отсрочку на 20 – 25 лет выплат по государственным займам».

Что миллионы советских людей сделали вполне добровольно после этого постановления? Они начали оклеивать облигациями стенки туалетов.

Все это было затянувшимся вступлением. А вот и рассказ.

С нами на физическом факультете учился парень старше нас на несколько лет. Грузинский еврей, энергичный, веселый и ... одноногий. Ногу он потерял в детстве – попал под трамвай, но с увечьем вполне свыкся, двигался на протезе легко, мог и станцевать, если бы пришлось. После Университета мы оба попали по распределению в недавно организованный отдел НИИ, где и познакомились толком. Дан происходил из очень простой бедной семьи, сосредоточенной на добыче хлеба насущного. Эта жизнь Дану не нравилась, он поработал несколько лет на простых работах, а потом в поисках иной судьбы поступил в Университет. Но ничего из этого не получилось. Жизнь в тбилисском НИИ была наполнена бездельем и болтовней, зарплаты были низкими и карьерный рост не просматривался даже в перспективе. Дан покрутился в этом болоте года два и ушел. Через недолгое время стал он, неведомыми мне путями, директором фотоателье в отдаленном от центра районе новостроек. Чем именно занималось это ателье, мне не известно, но Дан процветал. Он купил машину, женился, получил квартиру неподалеку от меня, так что мы продолжали общаться. Однажды, было это году в 1975-ом, Дан пришел с ко мне с предложением. «Мне сейчас очень нужны деньги, - говорил он, - тысяча рублей. Не купишь ли у меня облигации». Я очень удивился. «Ты не понимаешь, - объяснил Дан, - я их продаю по двадцать копеек за рубль по номиналу. Рано или поздно погашение состоится, и тогда ты получишь в пять раз больше. Я бы не продавал их, если бы деньги не были нужны немедленно». Не буду живописать мои сомнения и колебания. Факт, что я купил этих облигаций аж на восемьсот рублей, которые были в те времена для меня суммой гигантской.

Прошло несколько лет, пришли и ушли сроки погашения, я уже со своим денежками попрощался... и зря. На излете своего существования Советская власть решила расплатиться с долгами. В середине 1986 года Дан позвонил мне: «Срочно обналичивай свои облигации».  В сберкассе выяснилось, что обналичить сколько-нибудь крупную сумму можно только при предъявлении паспорта, чего мне, понятно, не хотелось, а ходить из кассы в кассу с малыми суммами тоже было как-то не комфортно. Пришлось обратиться к Дану. «Слушай, - сказал Дан, - я не понимаю, как при твоих деловых способностях тебе удалось стать отцом троих детей. Позвони завтра днем по этому телефону, спроси Фаину, скажи, что ты от меня, я ее предупрежу, она обналичит твои облигации за десять процентов. Идет?». И все случилось по слову Дана.

Через три года мы начали готовиться к отъезду, и деньги эти разошлись на покупки вещей, как выяснилось позже, совершенно в Израиле не нужных. Но это совсем уже неважно. Ведь свой кайф от получения этих трех тысяч шестисот рублей, самых легких из всех заработанных мною когда-либо, я уже испытал.